Людмила Лазебная – Душа альбатроса 3 часть. Героями не рождаются (страница 3)

Она всхлипнула и, боясь рассердить хозяйку, заплакала тихо, изредка вздрагивая плечами и беззвучно сморкаясь в фартук. Барыня, очнувшись, наконец, уткнулась в маленькую, вышитую голубыми нитками диванную подушку цвета молодой бирюзы и тихо заплакала, стараясь не побеспокоить больного мужа. Спустя некоторое время она позвала Маняшу и строго- настрого запретила рассказывать барину о смерти старшего сына.

– Вот придёт письмо с пояснением, тогда и расскажем. Бог даст, к тому времени Пётр Васильевич выздоровеет и окрепнет. А сейчас эта новость принесёт ему только вред. Понимаешь ли меня? – властно посмотрев на верную Маняшу, спросила барыня.

– Понимаю, барыня. Всё понимаю! – поправляя на груди фартук, ответила та.

Так в семье Бобровских начались странные и непредвиденные изменения. Только через неделю пришло заказное казённое письмо из Парижа, в котором подробно сообщалось, что

«…проигравший большую сумму на скачках русский дворянин Пётр Петрович Бобровский, находясь под воздействием большого количества абсента и других алкогольных напитков, застрелил свою возлюбленную, мадемуазель Ж. Затем на глазах столь же изрядно подвыпивших дружков-свидетелей пустил себе пулю в висок, стоя на самом краю набережной реки Сены, и мгновенно свалился в воду. Поиски тела к результату не привели, вероятно, его унесло быстрым течением. Усугубили случившуюся трагедию употреблённые господином Бобровским несколько рюмок крем-де-манта, коньяка, выпитые едва ли ни залпом две чашки кофе с коньяком и два литра вина, которые могли стать смертельной дозой для любого человека. А уж, тем более, для его молодого, но изрядно подорванного вредными привычками организма…» Далее пространно сообщалось, что случай неадекватного поведения в результате отравления абсентом – не единственный. Во Франции, якобы, как и в Швейцарии, растёт общественное сопротивление этому вредному для человеческого организма напитку, настоянному на полыни и вызывающему наркотическое опьянение и галлюцинации, подобные опиуму. Сообщалось также, что борьба против продажи абсента возрастает и что в прогрессивной Швейцарии уже более восьмидесяти тысяч человек подписали петицию властям с просьбой: запретить этот разрушающий организм напиток!

…Читая это пространное письмо заграничного следователя из далёкого Парижа, написанное по-французски убористым, каллиграфическим почерком, Катерина Александровна поймала себя на мысли, насколько безжалостно и равнодушно изложена информация о смерти её первенца – милого сердцу Петруши.

Постскриптум в письме сообщал абсолютно ненужную для неё информацию: «Абсент пьют, чтоб быстро опьянеть, и только мазохист добавляет в него воду, либо мешает с вином, чтобы затянуть и без того пагубное воздействие. Случаи убийства и самоубийства в столь неконтролируемом состоянии – в Европе не редкость». Эта фраза привела её в недоумение…

Собравшись с силами, Катерина Александровна поднялась с кресла и медленно направилась в комнату супруга. Однако материнское сердце данной информации не поверило. Интуиция подсказывала видавшей виды русской барыне, что за всем этим известием скрывается какая-то другая тайна.

Пётр был уже популярным в ту пору писателем, мастером весьма закрученных по сюжету детективов, которыми увлекалось всё общество в России, Европе, Японии и Америке. Задолжав на скачках, и не в состоянии сразу выплатить столь большой проигрыш, он вполне мог разыграть спектакль, чтобы столь театрально скрыться от кредиторов. Уж что-что, а в духе Петра Петровича уже не раз бывали подобные розыгрыши, когда он, во время своих неразборчивых и зачастую случайных новых знакомств, представлялся не собственным именем, а именем литературного псевдонима, которым подписывал свои многочисленные романы или скандально известные статьи в заграничной жёлтой прессе. К примеру, «Пётр Бобровец», «Пётр Орлович и Петр Бобровец», а то и просто – «П. Антонов-Бобровский». Фальшивых паспортов с чужими именами у ловкого Петра тоже было предостаточно. Своим близким он признавался, что иногда, заинтересовавшись тем или иным громким преступлением, пытался втайне от полиции сам распутывать его, выступая в роли частного детектива. Потому-то все его романы были буквально переполнены достоверными подробностями, завораживающими воображение читателей, а огромные тиражи изданий расходились в считанные дни. Мать прекрасно понимала, что на подобные поступки её Петруша пускался исключительно для забавы, новой порции адреналина, а не корысти ради. Таков был у него характер… Да и пил он всегда умеренно, ибо от любого спиртного на его теле выступала красная сыпь. Подобная аллергия на алкоголь возникала молниеносно даже от одного бокала вина. Катерина Александровна вспомнила старика хевсура, который с детских лет внушал молодому барину Петру Петровичу, что алкоголь – это яд. А уж наказы своего учителя Чичико Петруша выполнял беспрекословно.

«Наш старший сын снова задумал нечто неординарное, – подумала она, успокаивая саму себя. – Единственное, чем я могу ему помочь, – это поддержать его версию. Буду подыгрывать Петруше, во что бы то ни стало», – решила мужественная и проницательная Катерина Александровна, о которой справедливо заметила цыганка: «Умная, сердце свое слушает!».

Однако эту новость мужу она была обязана сообщить и тут же направилась в спальню к супругу в надежде смягчить удар своими возникшими сомнениями. Однако то, что произошло в дальнейшем, случилось на её глазах слишком быстро…

– Пётр, я вынуждена тебя информировать…

Холодно и почти равнодушно, без эмоций, Катерина Александровна, спрятав в карман только что полученное письмо, протянула мужу ранее доставленную телеграмму. Ослабленный тяжёлым воспалением лёгких, подхваченным на недавней псовой охоте, Бобровский старший приподнялся и, с трудом удерживаясь на локте, надел очки и прочитал короткий текст. Откинувшись на подушки, он заплакал навзрыд и закашлялся… Впервые с кашлем из горла потекла кровь. Пётр Васильевич вдруг забился в судорогах и потерял сознание.

– Кто-нибудь, скорее! Маняша, врача! – закричала, что было сил, встревоженная Катерина Александровна…

Домашний доктор Бобровских добрался из города лишь к вечеру. Долгожданная метель, разыгравшаяся в этот злополучный февральский день столь не вовремя, замела все дороги. В заснеженном зимнем пальто с высоким воротником и в шапке «боярке» с фигурным отворотом, сшитой из куницы по последней моде и глубоко надвинутой на лицо, уставший от дороги доктор буквально ввалился в дом Бобровских. При этом он, будучи уже в серьёзных летах, заметно тяжело дышал и нарочито громко стучал друг о дружку валенками, стряхивая с них налипший снег. По намёрзшим сосулькам, гроздьями свисавшим с бородки и усов, можно было определить, что доктор и сам был слегка обморожен и совершенно выбился из сил. Превозмогая пургу и шквалистый ветер, половину пути из Орла вместе с Макаром, конюхом Бобровских, доктору пришлось под уздцы вести по сугробам лошадь, измученную встречным сильным ветром и метелью. К сожалению, Пётр Васильевич медицинской помощи не дождался… Гордый и сильный духом государственный муж, генерал-лейтенант Бобровский скоропостижно скончался, не приходя в сознание.

После похорон Катерина Александровна, удручённая тяжёлой утратой любимого супруга, была безутешна. Никогда в своей жизни она не думала, что вот так, в одночасье, её мир рухнет, и она окажется с бедой один на один. Большая и дружная семья её была подкошена под корень. Тоска и печаль поселились в доме Бобровских. Катерина Александровна, желая взять себя в руки, искала способы справиться с этим состоянием скорби, однако ничто не могло облегчить страдания её истерзанного сердца. Оставалась единственная надежда, что старший сын Пётр всё-таки жив и рано или поздно объявится! Эта мысль не покидала её вещее материнское сердце ни на минуту. Следующая важная мысль была о Борисе! Её младший сын, находившийся за многие тысячи верст от родного дома, нес службу великой Российской империи, охраняя её дальневосточные морские границы в новой строящейся крепости Порт-Артуре…

Примерно спустя месяц после печальных событий, Катерине Александровне приснился сон, в котором она отчётливо увидала своего любимого сына Петра Петровича, весело сидевшего на ледяной вершине горы Машук, да к тому же ещё и с бутылкой целебного нарзана. «Точно, сбежал на Кавказ!» – подумала она и, улыбнувшись, нетерпеливо позвонила в колокольчик.

Тут же, как Сивка-Бурка, возникла перед кроватью барыни Маняша, в белом накрахмаленном переднике и с серебряным подносом в руках, на котором стояла тарелка ароматной овсянки, приправленной сливочным маслицем и распаренными до сочной мягкости сушеными абрикосами. На отдельном блюдце дымились гренки из белого хлеба, приготовленные для барыни, что называется «с пылу, с жару». Рядом на подносе стоял стакан тёплого топлёного молока…всё, как любила хозяйка.

Улыбаясь, горничная обратила внимание, что у Катерины Александровны настроение-то нынче получше, чем было в предыдущие дни. Поэтому Маняша почувствовала некоторое душевное облегчение, услужливо спросив:

– Может, ещё чего изволите, барыня, так мы с радостью для вас исполним. Принести ли кофею после завтрака? Или же в город прикажете заложить для вас коляску? Только прикажите, мы в раз, всё исполним.