Людмила Лазебная – Душа альбатроса 3 часть. Героями не рождаются (страница 2)
– Ай, ромалэ! Старая работа, барыня, цыганская работа! Проклятие на нём от трефовой дамы, а дело шувани сотворила… Давно уж она в царстве теней, нет её среди живых. Да и трефовой дамы не вижу среди живых… Вот что, милая, коли хочешь, чтобы он пожил ещё, откуп хороший за него дать надобно, а то, не ровён час, смерть в твой дом придёт… – цыганка внимательно посмотрела в глаза барыне.
– Что же нужно? Скажите… – еле слышно спросила княгиня Бобровская.
– Трёх королей в твоей семье вижу… Трёх самых лучших коней, по три рубли кажный, да три топора отдай нашему кочевому народу, который корней не пускает, на одном месте, как камень, не обрастает. По земле бродит, беду и злосчастье от добрых людей отводит… Как откуп отдашь, будут твои короли под защитой. А вот – и муженёк твой… Пусть дочери родной своей денег отправит. Как только он от неё откупица, так и проклятье от него отступица… А не то, жди три гроба в семье… Всё! Больше Шукар нечего тибе сказать! Ступай, сердешная!
– Когда коней присылать и куда? – спросила дама.
– В наш табор, знаешь, где стоит, пусть твои люди коней приведут. Пусть твой человек спросит цыгана Лексо. Он всё знает, коней и топоры сам возьмёт.
– Хорошо! – дама встала и направилась к выходу.
– Не кручинься, яхонтовая! Шукар поможет тибе… – Сказал кто-то позади барыни низким голосом, совершенно не похожим на голос молодой цыганки.
«Умная, сердце свое слушает», – сказала Шукар вослед барыне. – А любящее сердце не подводит. Справится и спасёт мужа. Я вижу!» …
***
– Матушка, Царица Небесная, разве ж можно самых лучших коней со двора уводить? Да куда? Цыганям! – сокрушался Семён Михайлович, получивший распоряжение барыни: «Немедля, отвезти трёх лучших жеребцов в соседний табор»!
– А ты бы, Сёмка, не артачилси! На то – хозяйска воля! Перечить хозявам – нам не с руки! – готовя сбруи на жеребцов, резонно посоветовал осанистый, слегка неуклюжий, Парамон Силыч, изрядно постаревший за последние годы.
– Дык жалко ведь! За што, спрашиваца? Да ишо и самых, что ни на есть лучших жеребчиков, отдать! А им – не рубль цена, их по два, а то и по три сторговать можно! Такой урон хозяйству! – не унимался Семён.
– Знать, надо тах-то! Не бастуй! Сказано – отвесть, веди!
– А, можа, Макарке велеть отвесть? Он ловкый, да и жалости в ём к коням нету… – предложил Семён Михайлович, вопросительно глядя на старого товарища.
– Гляди, сам решай. В энтом деле я тебе, друг мой Сёма, – не советчик, – сказал Парамон Силыч и, повесив упряжь на скобу в стене, вышел из конюшни.
Через неделю после Крещения, как обычно, бодрый и весёлый Макар Дунчев со своим младшим брательником привязали к своим коням молодых жеребцов и, уложив в сумки три новых топора, ранним утром по морозцу отправились в соседнюю волость в цыганский табор. А день был воскресный – базарный.
– Эх, хороших коней цыгана`м ведём! – начал Макар разговор издалека.
– А пошто, братуха, так надобно? – спросил его брат.
– Да, вот, говорят, будто сам барин цыгана`м трёх коней отдать обещался. Вот и ведём. А они ж, цыгане-то, их, гляди, продадут в три дорога! Эх, барин, не бережёт он динжонки-то! – сокрушаясь, добавил Макарка.
– Жалко! Хороши ж, жеребчики! Неужто цыгана`м самых лучих надоть?
– А хто их знат, как они договаривались, и за што цыгана`м такая уж милость?! Нешто сладились, не глядя? – задумавшись, предположил Макар.
– А давай-ка, братишка, на базар заедем. Этих продадим, а каких похужея, купим да цыгана`м и отведём, – предложил он.
– А давай! Ну, Макарушка, ты и головастый! – восхищённо ответил брат.
Как порешили, так и сделали…
***
В некогда уютном и гостеприимном доме Бобровских который день царила мучительная тишина. Возле камина на втором этаже дома, устроившись на уютной тахте с многочисленными разноцветными шёлковыми подушками, вышитыми восточными узорами, сидела осунувшаяся и похудевшая за последние месяцы Катерина Александровна. Она задумчиво глядела на мерцающий огонь и пляшущие по полу тени и со стороны казалась совершенно спокойной. Однако в глубине души княгини кипели настоящие страсти: состояние здоровья супруга доставляло ей хлопоты и наводило страх неизбежно надвигающегося одиночества.
Пётр Васильевич после недавней простуды на охоте слёг, и никакое лечение ему не помогало. Земский доктор, прибывший для осмотра, разводя руками, посоветовал крепиться и молиться. Катерина Александровна, думая о своей поездке к цыганке, была в недоумении и разочаровании. Как она, образованная и разумная женщина, не какая-нибудь тёмная крестьянка, поверила цыганским сказкам и решилась на эту поездку и на гадание? Она не могла понять. Вероятно, над ней сыграли злую шутку и взяли верх её детские впечатления от рассказов няни и всех домашних о силе цыганского мастерства в гаданиях и лечении всяческими мазями и отварами из целебных трав. Она вдруг вспомнила свое детство, как под Медовый Спас напали на них с няней пчёлы и сильно покусали обеих. Помнила она этот случай не особо чётко, но то, что к ним в имение Вельяминово привозили цыганку, и та мазала маленькую Китти свежим и душистым мёдом, она помнила хорошо. Проснувшись от сладкого сна, малышка вновь стала здоровенькой и весёлой, а от укусов дюжины злых пчёл не осталось и следа. Отёки, как рукой, сняло. Может быть, поэтому в памяти осталось, что цыганские целители знают своё дело и уж точно помогут. А, может быть, всё вместе – и восхищенные рассказы Маняши о, «как на духу, всё угадывающей цыганке-гадалке», и крепко засевшие в память детские воспоминания побудили её недавно отправиться в город и обратиться за гаданием к шувани…
Все наказы цыганки она выполнила, так почему же супруг угасает с каждым часом? Почему ему не становится лучше? «Вот ведь какая досада!», – думала Катерина Александровна, – что же… Теперь я на своём опыте поняла, что с цыганами связываться нельзя. Выходит, цыганка меня обманула?! Или же не подвластна такая болезнь цыганскому обряду? Вон, сколько народу – и бедного, и богатого помирает от этой страшной болезни – туберкулёза! До Петербурга далеко, в таком состоянии я мужа туда уже не довезу… Скорее всего, у Петра Васильевича случилось осложнение после простуды и воспаления лёгких Чахотка вытягивает все силы из человека, не обращая внимания на его статус и вероисповедание». – С грустью и некой безысходностью думала Катерина Александровна.
С кем поговорить на эту тему, посоветоваться, она не знала. Не было рядом такого надёжного человека. Духовник княгини отец Василий явно бы крепко пристыдил её за такой опрометчивый поступок, недостойный чести православной христианки. Конечно же, она и сама понимала, что поехала к цыганке большей частью из женского любопытства. Уж очень молчаливым и нелюдимым в последнее время стал её дорогой супруг. А про то, чтобы с помощью цыганской ворожбы избавить его, да и себя тоже от тоски и болезни, Катерина Александровна и не верила вовсе, однако всё сделала, как велела цыганка.
Удивительным было то, что Пётр Васильевич вскоре занемог ещё пуще прежнего. Он окончательно слёг, потому-то Катерина Александровна и была теперь крайне удручена, ибо чётко понимала, что болезнь, которая пристала к её дорогому супругу, всё ещё мало изучена. И здесь, в российской глубинке, действенных мер против неё пока что нет. В столице и в Европе для лечения туберкулёза лёгких были построены больницы, многочисленные санатории и здравницы, в которых исцелению от изматывающего кашля способствовали не только современные методы диагностики и лечения, но и морской и горный воздух, сосновые леса и минеральные воды целебных источников. Случаи полного выздоровления были нередкими, поэтому надежды укреплялись, и положительные результаты, бывало, успешно достигались. Однако, несмотря на все усилия докторов и самих пациентов, исход лечения в каждом отдельном случае был непредсказуем. Так что можно было не только трёх коней отдать взамен обретения здоровья и семейного благополучия, табун было бы не жалко, если бы только в этом заключался результат лечения… В тот самый момент размышлений княгини за окном, во дворе раздались конский топот и недовольное ржание. Через пару минут по лестнице послышались торопливые шаги верной Маняши, изрядно располневшей за последние годы.
– Барыня, Катерина Ликсандровна, тут вот с пошты депешу доставили, – сообщила Маняша, подавая барыне маленький поднос со сложенной пополам телеграммой.
– Благодарю, Маша! – сказала барыня и взяла листок.
Через мгновение руки барыни задрожали и, превозмогая внезапную боль в сердце и темноту в глазах, она наощупь села в кресло…
– Барыня, я щас! – вскрикнув, Маняша поспешила к графину с водой, стоявшему на столике у окна. – Барыня, что там пишут? – спросила она умоляюще.
– Маша, наш старший сын… Пётр, Пётр Петрович, …скончался в Париже … – Стараясь выпить хотя бы глоток воды, проговорила барыня и закрыла лицо руками.
Маняша подняла упавшую на пол телеграмму и прочитала:
– Барыня, да как же так?! Почему же не сообщили, от чего он …? Он же – молодой и здоровый! Как такое возможно? Катерина Ликсандровна, поплачьте, малость полегчает! – попросила добрая Маняша, чувствуя, как у самой подкатил ком к горлу.