Людмила Лазебная – Душа альбатроса 3 часть. Героями не рождаются (страница 1)

Людмила Лазебная

Душа альбатроса 3 часть. Героями не рождаются

Часть третья

Героями не рождаются…

«Нет больше той любви, как если кто

положит душу свою за друзей своих».

(Евангелие от Иоанна 15:3)

Зима 1903-го года достигла уже середины. Январь, вступивший в свои права, двадцатиградусным трескучим морозом остепенил буйство ветра, неистово носившегося по рощам и садам Орловщины и неустанно ладившего «ведьмины свадьбы» на безлюдных проселочных дорогах. Обледенелые деревья и кустарники, давно сбросившие листву, разом впали в безмолвное безразличие, будто смирившись с неотвратимой безысходностью своей наготы в ожидании снегопадов. А снега-то в этот раз выпало как раз мало. Лишь в начале декабря, радуя детвору зимними забавами, посыпал, закружился первый снежок, подгоняемый буйным ветром, потому и казалось теперь всё вокруг серым и невзрачным. Декабрьские сугробы сохранились лишь в лесу, местами покрывшись тёмным, заветренным настом.

По волостной, напрочь замёрзшей дороге от Бобровки к уездному городу Орёл катила рессорная бричка с закрытым верхом. Бородатый возничий, уверенно управляя норовистым рысаком, время от времени поглядывал назад. Позади него на мягком пассажирском сиденье, укрыв ноги теплым шерстяным пледом, сидела дама средних лет, отрешённо глядя вдаль.

– Тпру! – натянув вожжи, скомандовал коню мужик. – Прибыли, барыня! Мне как быть: тут дождаться, или как прикажете? – спросил он даму, сошедшую на подмёрзлую траву у двухэтажного деревянного дома с множеством узких окон, украшенных резными наличниками.

Барыня, с достоинством и, еле заметно оглядевшись по сторонам, тихо ответила:

– Ты, Семён, поезжай-ка к почте, оттуда увидишь, когда я выйду, а тут не нужно стоять.

Поправив кружевной белый шарф, накинутый для тепла на пушистую песцовую шапочку и заправленный под застежку приталенного зимнего пальто с большим песцовым воротником, дама поднялась по ступенькам на крыльцо и дёрнула пару раз за плетёный шнурок с металлическим концом в виде большой серебристой дождевой капли, свисавший над входной дверью. Дверь открылась, и барыня, не мешкая, вошла вовнутрь.

– Здраствый, барыня-сударыня! – закрывая массивную входную дверь на замки и засовы, поприветствовала её старая и худая цыганка, одетая в меховую доху поверх поношенной шерстяной кофты.

Многочисленные юбки в несколько слоёв придавали ей величественный образ. Пристально глядя в глаза гостье, старуха направилась ей навстречу, но вдруг неожиданно остановилась посреди прихожей и, перестав на мгновение трясти своей седой головой, также неожиданно произнесла:

– Знаишь ли, барыня, к кому ты пришла? Не к простой цыганке-гадалке пришла ты, яхонтовыя! А к самой шувани1! А шувани, моя сердешная, важныя птица у нас, цыган! Сам баро перед ней голову склоняет, потому как шувани и благословляет, и проклинает. Ведает она все наши цыганские правила, все магические ритуалы. Шувани и младенца именем нарекает, и свадьбы играть дозволяет, и врагов с земли сживает. У вас, русских, тожа такие есть. Да только они слабыя, потому и злыя, а цыганская шувани сильная. Старинная цыганская мудрость гласит: «Ки шан и Романы, Адой сан и човхани», что значит: «Куда идут цыгане, там есть и ведьмы». Ждёт тибя моя дочка Шукар, ой, как ждёт! Идём за мной, милая! Принесла ли, что велено?

– Принесла! – ответила дама.

– Вот и умница! Шукар знает своё дело, она всё сделаит, как надо, – открывая дверь в тёмную комнату, сказала старуха.

Катерина Александровна Бобровская с детства знала много всякого про цыганок-гадалок. Ещё няня ей рассказывала, что на протяжении многих веков цыганские шувани оставались хранительницами древних тайн, славились способностями к ясновидению и правдивым пророчествам. Так по всему миру и распространялись легенды об их сакральных знаниях и умении творить настоящие чудеса.

Урождённая княгиня Вельяминова, хорошо помнила, что её дед, старый князь Вельяминов, за исцеление младшего сына от тяжёлого недуга в благодарность цыганской целительнице-шувани дозволял большому табору останавливаться на несколько месяцев на его обширных и плодородных землях в Керенском уезде Пензенской губернии. За старой рощей между сёлами Семивражки и Богородское, на границе с родовым селом Вельяминово на всё лето останавливался кочующий табор, кучно расставляя свои пёстрые шатры и кибитки, рядом с которыми на приволье и в разнотравных оврагах паслись цыганские кони.

В те места цыгане возвращались всякий раз, как заканчивалась весна, и вставали табором до конца сентября, когда держали они путь от Рязани на Саратов, а дальше – в Азовские степи. Барыня знала и то, что цыгане, действительно, нередко были ловкими шарлатанами. Но, несмотря на это, она признавала, что определённые тайные способности у этого кочевого народа всё-таки были. Одними обманами и жульничеством разве можно было бы безнаказанно заниматься цыганской магией и гаданиями на протяжении стольких столетий!

«Нет дыма без огня», – вспоминая старую пословицу, рассуждала Катерина Александровна. – Магия цыган – не обязательно обман, хотя они часто пользуются ею, чтобы дурачить простаков, однако и сами верят в свои колдовские чары, употребляя цыганские обряды для себя и сородичей. Разве они бы применяли эти мази и травы, если бы в них не было проку?» – думала она, оправдывая свой странный визит…

– Проходи, барыня! – позвала молодая и стройная цыганка, одетая в яркую цыганскую одежду – широкую цветастую юбку и узкую, приталенную блузу с глубоким округлым вырезом на груди и расклешенными книзу рукавами-фалдами.

Поверх блузы у молодой шувани была надета меховая безрукавка, как и у её матери, но более нарядная. Расшитая замысловатыми узорами по плотному атласному верху, она слегка закрывала её бедра и была оторочена беличьим мехом на плечах. В ушах красавицы поблёскивали, покачиваясь из стороны в сторону при каждом её шаге, массивные золотые серьги. Гибкую лебединую шею и высокую грудь гадалки украшали ожерелья из янтаря, агата и красного коралла вперемежку с золотыми монетами.

– Проходи же, не стой, в ногах правды нет, садись вот сюда. Ну, давай, что принесла.

Княгиня Бобровская сняла белые варежки и достала из песцовой муфты большой новый шёлковый платок молочного цвета, обрамлённый тончайшим вологодским кружевом, и золотую монету. Чуть замешкавшись, положила всё на край стола. По её лицу тут же пробежала тень удивления. Она, глубоко вздохнув, внимательно и как-то обречённо посмотрела на цыганку и печально произнесла:

– Простите, а не вы ли у нас пели в доме пару лет назад? Я, кажется, помню вас. Тогда граф Гурьев привозил в Бобровку цыганский ансамбль, не так ли? Так вы что же – не только артистка и певица, но ещё и гадалка? – было очевидно, что барыня засомневалась.

– Верно, верно всё говоришь, яхонтовая! Шукар лучше всех и песни поёт, и судьбу узнаёт! Зачем плохо о Шукар думаешь? Мысли твои у меня, как на ладони. Не допускай до сибя дурных и обидных мыслей ни о сибе, ни о ком другом. Не обману я тибя! «Бок та кушти – бок бути!» («Тяжёлая работа – хорошая удача! – цыг.). – Вздохнув глубоко, затянувшись трубкой и чуть наклонив голову, укоризненно произнесла цыганка.

Выпустив несколько дымовых колец, она медленно положила трубку на искусно вырезанную из камня подставку в виде медведицы с двумя медвежатами и развернула платок. Накрыв им стол, с удовольствием разгладила примявшуюся шёлковую ткань руками, унизанными массивными золотыми кольцами и браслетами, и, задумчиво вглядываясь в центр платка, положила туда золотую монету.

– Ну, вот и ты! – сказала она кому-то и тут же, взяв золотой в левую руку, стала чертить монеткой по шёлку какие-то, ведомые лишь ей узоры.

Затем, зажав денежку в кулаке, дунула в него. Золотой бесследно исчез, что привлекло внимание гостьи, которая с этого мгновения не могла оторвать взгляда от ловких рук цыганки. Будто всё это было обыкновенным делом, та невозмутимо встала со своего стула и подняла обе руки кверху. Медленно, словно кобра, поднимающаяся под звуки дудочки факира в своём зачаровывающем танце, Шукар, что-то шепча на непонятном языке, провела напряженными пальцами обеих рук по своим кудрявым и густым волосам. Отряхнув ладони, цыганка тут же достала из кармана своей необъятной юбки большую колоду старинных, слегка потёртых карт. Быстро и тщательно перетасовав их, стала раскладывать вверх тёмной рубашкой с нарисованными серебристыми звёздами на принесённый барыней платок. По очереди переворачивая карты, одну за другой, гадалка внимательно вглядывалась в их изображения.

– Сделаю тебе, барыня, я большой расклад на сорок две карты. Всё про судьбу расскажу. Что было, что будит, всё расскажу, всё, как в зеркале, сама увидишь. Вот, глянь-ка, барыня, што тибе мои карты показывают! – задумавшись и облокотившись на левую руку, сказала цыганка. – Было у тибя в жизни много всего. И радость была, и щастие, и слёз много горьких вижу… А вот, барыня, с тобой рядом король мечевой, военный, горячий, в другую сторону смотрит, свой путь выглядывает … Ждёт тибя много испытаний. Ох, яхонтовая, король-то твой много тайн с собой носит. Карты не тебя, а его мне кажут! Сил мало, грехов много! Вот, смотри, все десять мечей его пробили! А тут, смотри-ка, пятёрка чаш легла… Сердце его – в далёком горном краю. Страдаит он! Ой, как страдаит! Не пугайся, не разлучница это, а родная его кровь, дочь это! Ох, моя ж ты красавица! Добрая душа твоя, потому король твой и жив ещё. А вот, гляди-ка, вот крест, а рядом … Старая работа! Проклятие на нём от … Ох, шувихани! (ох, ведьма! – цыг.) – Шукар неожиданно, будто увидев призрак, отстранилась от стола.