Людмила Лазебная – Душа альбатроса 3 часть. Героями не рождаются (страница 4)
– Кофе? … Кофе можно. Свари мне, только не сейчас, а перед обедом, с пеночкой, по-турецки, сразу две чашечки. Возьми вон те, что из тонкого императорского фарфора, маленькие, с позолотой и цветами. Хочу погадать на кофейной гуще…
Она чуть было не выдала себя признанием, что хочет погадать на себя и старшего сына. Своими догадками, что Пётр жив, Катерина Александровна ни с кем пока не делилась. Сделав строгое лицо, она распорядилась отправить кого-либо из слуг в город за прессой.
– Газет пусть купят побольше, не обязательно самых свежих, можно и двухмесячной давности, но не позже. И обязательно пусть наберут тех, что издаются на Кавказе. Хочу тамошние новости почитать. В особенности, как там народ отдыхает и лечится на Минеральных водах? Надо, Маняша, знать, что в нашем дорогом Отечестве творится, пока мы в трауре пребываем. Ещё пусть привезут мне литературные новинки, особенно в журналах. Поняла? Кофе подашь одновременно с прессой, часика через два.
– Всё поняла. Сварить перед обедом кофей по-турецки, с пеночкой и гущей. И принести вам сразу две тоненьких фарфоровых чашечки из императорского сервиза с позолотой. Наш барин, Царствия ему Небесного, знатоком был этого напитка, любил пошутить, что настоящий кофе должен быть горячим, сладким и крепким, как поцелуй восточной красавицы… Ещё Дарья Власьевна научила меня: чтобы аромат кофейных зёрен лучше раскрылся, нужно перед тем, как их начать молоть, натереть чесноком сковородку, да, нагрев её, бросить туда зёрна, помешивать, чтобы обжарились, но не подгорели. А потом уж начать их молоть – ещё горячими… – Тараторя без умолку, довольная Маняша перехватила нетерпеливый взгляд хозяйки, а затем быстро завершила свой ответ: – Ещё надо разных газет из города привезти, в особенности, с кавказскими новостями. И побольше литературных журналов. Кофе подать вместе с прессой. Побежала исполнять…
Оставшись одна, Катерина Александровна стала размышлять о своей судьбе. Наступила пора, наконец, взять себя в руки и начинать приводить в порядок собственную жизнь. Письма от младшего сына Бориса, направленного в начале года служить в Эскадре Тихого океана, приходили редко и с большим опозданием. Успокаивало лишь то, что он здоров и рад назначению младшим штурманским офицером на крейсер «Диана» в Порт-Артуре. Но Порт-Артур – это так далеко… А она так одинока здесь, в поместье! Столько горя свалилось на её хрупкие плечи в последние месяцы! Однако крепок оказался старинный и благородный род князей Вельяминовых.
Катерина Александровна почувствовала прилив сил и новых жизненных энергий, душа её запросила музыки. Спустившись в гостиную, княгиня села за фортепиано. На минуту задумавшись, решительно достала нотный сборник своего любимого Фридерика Шопена и раскрыла его на странице «Chopin. Waltz No.10 in B minor, op. 69 № 2» (Вальс номер десять, си минор, опус 69 № 2). По дому Бобровских разлились лирические, проникновенные звуки одного из лучших творений польского композитора, умершего в возрасте сорока девяти лет от болезни лёгких в Париже. У вальса имелось второе, более популярное название «Исповедь души». Мелодия, плавно кружась в темпе moderato, повторялась и уносила в далёкие дали душу музицировавшей для себя Катерины Александровны. Пока длилось произведение, она вдруг вспомнила счастливые дни, которые они провели с мужем в Санкт-Петербурге два года назад, когда приезжали на выпуск к Боре. Тогда-то, гуляя по Невскому, заглянули с Петром Васильевичем в музыкальный салон, где приобрели новый нотный сборник, выпущенный в Лейпциге через несколько десятилетий после смерти Шопена. В опусе 69 размещено всего два вальса для сольного фортепиано. Первый, написанный в тональности ля бемоль мажор, именовался как «Прощальный вальс». А второй, «Исповедь души», особенно понравился генералу. Пётр Васильевич даже прослезился, когда впервые его услышал в исполнении супруги. «Что же так его тогда растрогало? – вдруг с опозданием подумала Катерина Александровна. – Какую тайну мой Петя унёс с собой навсегда и даже у порога смерти не вымолвил ни слова, не облегчил душу, не признался и не дал своего наставления? А, меж тем, я прекрасно помню его бледное, как мел, лицо, когда он вошёл в дом после разговора с цыганкой Шукар. Но ведь и мне во время гадания она попыталась сказать что-то очень важное про другую женщину. Та умерла, но оставила маленькую дочь, которой нужна была отцовская помощь! Вот оно, самое главное! Владикавказ… Несколько лет до конца Петиной службы мы вынужденно жили врозь. Тогда-то он, ещё вовсе не старый и здоровый мужчина, вероятно, сблизился с другой женщиной… А я? Что я? Делала вид, что ничего не замечаю, ничего не вижу и не слышу… А ведь почувствовала… Только моя обида на мужа из-за разлуки со старшим сыном перевесила многое другое… Вот она, искренняя, честная «Исповедь души», спасибо тебе, дорогой Шопен…»
В гостиную заглянула суетливая Маняша и, не заметив слёзы барыни, быстро протараторила, что посланный в город кучер доставил в Бобровку свежую прессу, а, значит, пора подавать кофе, который также готов.
– Прикажете кофей подавать, Катерина Ляксандровна?
– Неси поскорее, и больше меня не беспокоить! – распорядилась княгиня.
К ней снова вернулось хорошее расположение духа. Обдумывая нахлынувшие мысли в ожидании появления прислуги, Катерина Александровна снова воспоминаниями унеслась в прошлое. Она светло улыбнулась, представив, как в Бобровку во второй раз прошлым летом прикатил Михаил Бобровский, вернувшийся из Европы похорошевшим и окончательно выздоровевшим. Но, главное, он виделся в Париже с их старшим сыном Петром и привёз от него не только свежие новости, но и связку новых ключей от их парижской квартиры с запиской о том, что сын поменял прежние замки, а ключи передаёт родителям оказией, на всякий случай. Вдруг, мол, им захочется посетить Францию, а его не будет дома…
Конечно, здоровье Миши поддержали лечение и новаторские процедуры в одной из лучших европейских клиник Роберта Коха, которую Прусское правительство помогло организовать в пригороде Берлина этому известнейшему микробиологу, открывшему вредоносные бактерии туберкулёза. Своевременно оказанная квалифицированная медикаментозная помощь профессора Вельяминова, сумевшего провести рентгенологическое обследование Михаила Павловича Бобровского в Военно-морском госпитале Кронштадта, также сыграла важную роль в успешном исцелении сына управляющего имением Павла Лукича. Михаил Бобровский был очарован Германией, а затем и Францией. И со светящимся взором в глазах постучался в двери парижской квартиры графа Бобровского, приобретённой генералом специально для проживания старшего сына. Сам Пётр Петрович, неплохо за долгие годы изучил Европу, изъездив вдоль и поперёк её красивых уголков и осмотрев достопримечательности. В пространных философских беседах с Михаилом русский писатель сумел-таки переубедить выпускника аспирантуры Санкт-Петербургского Университета, что вся эта старушка-Европа, с её чистотой улиц и упорядоченной, размеренной жизнью,
Приехав в Бобровку, будучи уже в гостях в генеральском доме, Миша с удовольствием и не меньшим восторгом практически дословно, цитировал Петра.
– Вот, что он говорил мне: «Эх, как жаль, что ты, Михаил, не смог приехать в Париж в 1900-ом году на Всемирную выставку! А меж тем, её посетило с апреля по ноябрь более пятидесяти миллионов человек со всего света. Конечно, Российская империя нынче является ближайшим союзником Франции, однако на Марсовом поле свои павильоны разместили 35 стран. К открытию выставки Россия успела построить одно арочный мост через Сену между Домом инвалидов и Елисейскими полями, который Николай II назвал в честь своего венценосного родителя Александра III». По совету Петра Петровича я вскоре посетил это грандиознейшее сооружение. Как и построенный одновременно Троицкий мост в Санкт-Петербурге, оба моста теперь стали символами Франко-Русского Союза.
– А Россия? Как была представлена наша Россия? Мы читали в газетах, что очень неплохо! – переспросил Михаила генерал Бобровский. – Вице-президентом Всемирного жюри выставки был ведь не кто иной, а сам великий Дмитрий Иванович Менделеев!
– Во-первых, из восемнадцати построенных тематических дворцов-павильонов, свои экспозиции Российская империя развернула практически в каждом, кроме одного. Мы, разумеется, не участвовали в разделе колонизации. При этом для некоторых наших экспонатов пришлось строить отдельные здания. Это Центральные Павильоны русских окраин, повторившие архитектуру Московского и Казанского кремлей. За написанное для отдела Сибири пейзажное панно художник Михаил Коровин был удостоен золотой медали. А всего за время выставки за удивительные и уникальные достижения в науке и технике Россия получила около тысячи шестисот наград. Вот тогда-то мне Пётр и признался: