Людмила Лазебная – Душа альбатроса 2 часть. Становление мужчины (страница 3)

Тем временем, пока длилось хлебосольное барское застолье, а затем чаепитие, на дворе усадьбы произошло комическое представление. Молодой сторож Кузьма, чтобы повеселить прислугу, высыпавшую на свежий воздух немного отдохнуть, подобрал с земли старый черенок от лопаты, валявшийся возле его домика, и залез в стоявшую уже без лошадей бричку. Взбив кверху свой кудрявый чуб на манер графской причёски, с важным видом, стараясь тянуть носок ноги в кирзовом сапоге, он, пародируя Гурьева, медленно вылез из барской коляски. Затем, важно надувая щёки, пошёл в сторону хохотавших девок, подкидывая кверху палку от лопаты точно так же, как это делал граф со своей тростью. Обалдевшие сторожевые псы громко залаяли, сделав вид, что не признали шутника. А прислуга – так просто закатилась от смеха…

– Вот же, шут гороховый, – вытирая навернувшуюся от веселья слезу, воскликнула Маняша. – Ну, чисто наш задира-индюк, ишь, хвост расшаперил…

– Эх! Го-го-го-га-га-га-гы-гы-гы… А вам бы только гоготать, мои гусыньки, – сделав вид, будто огорчён, воскликнул, смеясь, Кузька. – Были б у меня ишшо такие ж ботинки с пряжками, то получилось бы гораздо лучше…

Под дружный хохот крестьяне поспешили на задний двор, где по распоряжению хозяев имения их ждал под навесом в теньке уже накрытый праздничный стол, за который пригласили и гурьевского конюха Степана…

В доме тоже царило весёлое настроение, и велись приятные беседы между генералом Бобровским и графом Гурьевым. После обеда подали чай и десерты.

– Отведайте свежесваренного, любезный Александр Дмитриевич, – предлагала Дарья Власьевна, придвигая вазочку с земляничным вареньем поближе к гостю, уплетавшему маняшину сдобную выпечку. – Прямо сегодня спозаранку девушки бобровские насобирали. А знаете, какая у нас уродилась клубника! Ягоды-то, отборные одна краше другой, аромат стоит нынче на всю усадьбу и от цветов, и от ягод, и от молодой, набирающей силу травы. Как же я люблю начало лета! Ах, этот июнь! И даже мне кажется, что всё еще впереди…

В столовой появилась Маняша в неизменно белом кружевном переднике и с самоваром в руках. Затем старая барыня попросила девушку подать на стол под клубнику взбитые сливки, как вдруг у неё невольно вырвались слова:

– Угощайся, угощайся Александр Дмитриевич. Помнится, мой старший внучек, Петруша Второй, так обожал клубнику со сливками, с молоком или со сметанкой, мог сразу полведра ягод съесть. Однажды даже пятнами покрылся…– Дарья Власьевна вдруг резко замолчала…

В столовой повисла небольшая пауза. Элегантно оттопырив мизинец правой руки, державшей красивую фарфоровую чашку из английского сервиза, гость потягивал чай, продолжая с генералом разговор о пользе здорового питания и умеренного пития:

– Поддерживаю тебя, Пётр Васильевич! Однако же, порой, нет никаких сил, чтобы устоять и ни принять за компанию со всеми пару-тройку лишних рюмочек свойской перцовки на охоте. Так сказать, для бодрости духа и сугрева.

– Так, то же – во время охоты! Там, граф, сам бог велел настойкой «перцовочкой» усы мочить погуще, особенно в зимнюю пору да в заснеженном лесу или в чистом поле. А как ты к охоте расположен, позволь поинтересоваться? Видишь ли, я намерен завести у себя в имении русскую охоту, вот уж и псарни, и конюшня готовятся полным ходом. Завтра прогуляемся по нашим окрестностям, благо погоды стоят превосходные. Покажу тебе кое-что интересное, что уже построено. К зимнему сезону должны завершить весь проект. И борзые в новые хоромы успеют заселиться, и гончие. Как считаешь, будет ли толк от моего предприятия? – поинтересовался Бобровский.

– Потому и приехал, дорогой мой Пётр Васильевич! Русская охота – моя страсть! Готов предложить тебе нечто полезное для этого предприятия, что приметил при дворе их Императорского Величества…

– Прекрасно! Что же, коль ты не против, предлагаю продолжить наш разговор за шахматами и сигарой, прошу в кабинет.

Бобровский, встав из-за стола, поцеловал маменьку в лоб, обнял за плечи супругу, тихо музицировавшую на пианино знаменитый «Вальс си минор» Шопена. Она играла столь проникновенно, что мужчины невольно остановились, заслушавшись. Звуки гениальной музыки заполнили весь дом, отзываясь в душе мужественный Катерины Александровны невесёлыми воспоминаниями. Как известно, эту мелодию молодой польский композитор Фридерик Шопен написал под впечатлением от нахлынувших на него чувств, когда ему пришлось, как и Петру Петровичу, покинуть родину. Дослушав до конца красивое произведение, генерал вместе с гостем неспешно направились вглубь просторного коридора. К этому часу прислуга уже растопила камин в кабинете, приятное тепло наполнило просторную, уставленную книжными шкафами и мягкими креслами комнату…

Когда мужчины ушли, Катерина Александровна, пожелав спокойной ночи свекрови, отправилась в свою спальню. Переодевшись ко сну, она достала из потаённого местечка в платяном шкафу новый, недавно полученный роман от Петра Петровича Бобровского. Все его книжки и вырезки со статьями и детскими рассказами из газет и журналов княгиня хранила в закрытой шляпной коробке, стоявшей в углу, на нижней полке. Барыня, знавшая, что муж категорически не одобряет литературное увлечение Петруши Второго, несмотря на то, что тот стал весьма известным и успешным писателем, хранила свой секрет вместе с Борей. Они на пару внимательно следили за всеми новинками, вышедшими из-под пера её старшего сына. И любили, оставшись наедине, обсуждать всё прочитанное… А писал Пётр Петрович, действительно, увлекательно. И как любящая мать Катерина Александровна им очень гордилась… Об этой тайне между Борисом и Китти, как и об их переписке с Петрушей превосходно знала умная и наблюдательная Дарья Власьевна. Однако и она молча подыгрывала невестке и младшему внуку, не желая огорчать сына, порицавшего Петра Петровича, за то, что тот оставил военную службу и живёт «не как все».

В ту летнюю июньскую ночь в доме Бобровских долго никто не мог уснуть. Завидев огонь свечей в маменькиной спальне, Борис тихонько постучал и, войдя на цыпочках, полушепотом рассказал Катерине Александровне, как весело прошёл его день. Они посмеялись истории о том, как деревенские девушки искупали в Оке гурьевского кучера-великана Стёпу. «Малясь перебрав медовухи», тот замотал себе лицо ручным полотенцем. При этом, нахлобучив на голову свой приметный зелёный картуз и широко растопырив для объятий руки, залез, как медведь, в самый круг хоровода, когда деревенские играли в угадывание женихов. Не дождавшись «суженой», Степан начал хватать и целовать всех молодушек подряд. Визжа и убегая от «зелёного лешего», крестьянки вдруг решили над ним пошутить и подтолкнули на мелководье, «шоб озорник охладилси». Взяв у мамы из шляпной коробки новую Петину книжку, прибывшую недавно из Парижа в посылке, Боря пошёл к себе.

За партией в шахматы, сыгранной вничью, и волнующими разговорами с графом Гурьевым о международных новостях и имперской внешней политике мужчины засиделись за полночь, но, несмотря на это, оба проснулись спозаранку. Июньское солнце уже начало подниматься над горизонтом, с каждой минутой всё больше освещая орловские просторы и величественно несущую свои воды Оку.

По утрам семья Бобровских в летнее время имела за правило собираться к столу не в полном составе. Катерина Александровна, увлечённая ночным чтением романа старшего сына «о приключениях Шерлока Холмса в России», предпочитала поспать подольше, понежиться в постели лишний часок, а затем, облачившись в тончайший, шёлковой ткани пеньюар, выпить травяного чая тут же, за будуарным чайным столиком. Борис же с рассветом, прихватив на кухне несколько маняшиных булок и кусок сыра, уже убежал с другом Мишей и другими ребятами на реку рыбачить и строить свои рыбацкие хижины. Ещё одно, беззаботное лето детства пролетало для младшего сына Бобровских быстро и незаметно.

Довольный визитом, а особенно в предвкушении зимней псовой охоты, граф Гурьев отправился восвояси в обратный путь, философски рассуждая о том, как быстро промелькнет время до новой дружеской встречи в Бобровке…

С наступлением осени общее моральное состояние отставного генерал-лейтенанта стало заметно ухудшаться. То ли осенние ветра и дожди неумолимо влияли на смену его настроений, то ли грусть-тоска о безвозвратно ушедшей молодости, радости жизни и утерянной навсегда связи с красавицей Лушей терзали его долгими и тёмными ночами?.. А, может быть, этой дождливой осенью тысяча восемьсот девяностого года осознание неизбежности завершения собственной, стремительно пролетевшей жизни, каким бы сильным и здоровым он ещё ни был, не давали генерал-лейтенанту покоя. Стараясь меньше времени оставаться наедине с собой, Пётр Васильевич с головой погрузился в дела родного поместья. Он всем сердцем желал покоя и отдыха своей уставшей душе, как родитель, тяжело переживая затянувшуюся размолвку со старшим сыном…

***

В начале девяностых годов XIX века в предчувствии надвигавшейся «Большой игры» с Англией в российских политических и военно-морских кругах высшего эшелона власти всё больше преобладало мнение о необходимости усиления восточных рубежей и Тихоокеанского военно-морского флота империи. Этими прогрессивными взглядами был буквально одержим Российский император Александр III Александрович. Его настроение из-за подорванного железнодорожной аварией здоровья было ничуть не лучше, чем у генерала Бобровского. Размышляя о судьбах державы, Российский царь с тем же родительским беспокойством думал о своих детях, в особенности о Наследнике Престола, Цесаревиче Николае Александровиче, отличившемся своими бурными любовными похождениями при дворе…