Людмила Лазебная – Душа альбатроса 2 часть. Становление мужчины (страница 2)

Общество сплотилось в едином порыве сочувствия Российскому монарху и его семье. Было проведено расследование, затем состоялся суд, вынесший смертный приговор террористам из фракции «Народная воля» во главе с Александром Ульяновым. Безжалостное решение суда о казни через повешение всех виновных в покушении на жизнь Российского Государя, империя встретила единодушным согласием. Местом исполнения справедливого приговора была назначена крепость Шлиссельбург. Как написал «в 23 день Октября, в лето от Рождества Христова тысяча восемьсот восемьдесят восьмое» в своём всенародном обращении император и Самодержец Всероссийский, Александр III Александрович: «… Да соединятся молитвы всех НАШИХ подданных с НАШИМИ благодарными к Богу молитвами о НАШЕМ спасении…».

А поскольку наш добрый народ в чудеса верит, то и про пользу «гурьевской каши» сложил ещё немало чудесных историй. Каждый раз, когда немолодой, но бравый и жизнерадостный граф Гурьев, которому шёл уже пятьдесят первый год, появлялся в свете, либо в гостях у друзей, речь невольно заходила о его родственнике и о знаменитой каше. Вот и в этот день, встречая в своём имении почётного гостя, генерал-лейтенант Бобровский, приветствуя распростёртыми объятиями и улыбкой на лице своего старинного друга, громко и радушно, отдал управляющему Павлу Лукичу приказание для прислуги на кухню:

– Закажи-ка, братец, «гурьевскую» к завтраку.

Столь тёплый приём весьма обрадовал графа Гурьева. И он начал внимательно, чуть снизу-вверх, разглядывать хозяина Бобровки.

– Давненько мы не встречались! Тому уж лет десять скоро или около того. Пытаюсь припомнить, когда я посещал вас с супругой во Владикавказе, будучи на лечении на Минеральных водах? Возмужал, но всё таков же герой, красавец, Аполлон! И как только тебе удаётся так себя соблюдать? Вот она, офицерская порода! – восхищенно произнёс гость свою краткую приветственную речь.

– Стараюсь, дорогой мой граф! Заботы не дают расслабиться и облениться. Хотя, порою мечтаю, представь себе, о тишине и покое.

– Как я тебя понимаю! Однако, я, признаться, опасаюсь нашей национальной русской лени, хоть супротив природы не попрёшь! Говорят, что праздность – это весьма опасное для личности состояние, – поддержал мысль друга Гурьев, но, усмехнувшись, продолжил: – Когда ехал к тебе в Бобровку, не поверишь, Пётр Васильевич, общались мы на эту же тему ммм… с моим кучером Степаном…

– Интересно, интересно… – удивившись, проговорил Бобровский.

– Знаешь, что заявил мне этот шельмец? Что «человеческая лень – самое полезное свойство нашего организма!» – громко расхохотавшись, гость сделал многозначительную паузу и красочно процитировал, нараспев проговаривая каждое слово своего Степана: «Эх, барин, барин, признайтесь, как много людишки суетятся почём зря! Нет, чтобы себе лежать-полёживать и размышлять о смысле нашей жизни. Вот, ежели уж твёрдо уверен, что тебе богоугодный поступок совершить надобно, тогда делай! Лень, барин, я думаю, многих уберегла от необдуманных и глупых дел, о которых мы часто сожалеем…» Вот таков философ! А, может, и он где-то прав? Как тебе, генерал, сии народные афоризмы?

– Как можно! «Волопёром»2, как говорят в наших местах, ты отродясь не был! Уж кто-кто, а ты, граф, во все времена отличался активностью и трудолюбием, – резонно заявил Бобровский и обернулся к Дарье Власьевне, которую на коляске выкатила на крыльцо всюду поспевающая Маняша.

Оказавшись на свежем воздухе, пожилая барыня искренне радовалась новому дню и ярко светившему солнцу. Она приветливо улыбалась гостю…

– Маменька, вы только посмотрите, кто к нам пожаловал! Сам граф Александр Дмитриевич Гурьев собственной персоной. А вы всё сокрушались, что мы в Бобровке знатных гостей давно не принимали, потому-то по умным беседам соскучились. Извольте встречать дорогого семейного друга.

– Ах, сударь мой, вы ли это? Седина во всю головушку, как и у моего Петруши! – глубоко вздохнув, отметила старая барыня, элегантно подавая графу свою маленькую ручку для приветственного поцелуя… – Какие новости в личной жизни, граф? Или так всё и ходишь вдовцом?

Дарья Власьевна припомнила гостю время, как он женился по совету дядюшки на именитой, весьма полнотелой и некрасивой графине Невзоровой, которую, однако, так и не успел полюбить. Через три года замужества графиня скончалась в родах, а спустя месяц умер и младенец, единственный сынок графа, родившийся очень слабым…

Много лет прошло с той поры. Но Александр Дмитриевич, ещё больше разбогатевший от удачной женитьбы, погоревав для приличия, втянулся в вольную холостяцкую жизнь, полную удовольствий от дальних путешествий и случайных встреч с дорогими парижскими куртизанками, весёлыми российскими модистками, не пропуская, как говорится, «ни одной красивой юбки». Поговаривали даже о его «шалостях» с крепостными девушками и про удобные, ни к чему не обязывающие, но весьма длительные отношения с немкой-экономкой. Та, впрочем, оказалась дамой на редкость ревнивой и, не стесняясь, отваживала с глаз долой любых соперниц, имевших виды на графа, в том числе, и незамужних барышень-дворянок…

– Прошу к праздничному столу, дорогой Александр Дмитрич! Катерина Александровна, поди, нас уже заждалась в столовой. Обрати внимание, как к лицу княгине её новый голубой наряд…Так как же ты, граф, устроился на новом-то месте? Слышал я, приобрёл настоящие хоромы в Орле? – усаживаясь во главе стола и заправляя белоснежную салфетку за ворот рубашки, поинтересовался Бобровский, с улыбкой переглянувшись с сидевшей напротив маменькой, как и он, внимательно, с прищуром, наблюдавшей показательные «гурьевские лобзания» и прочие сантименты с довольной и разрумянившейся Китти.

– О, да! Продал акции и вовремя приобрёл, практически новый, четырехэтажный доходный дом в центре Орла. А для себя – небольшой особнячок на той же улице, только через дорогу. Домик, признаться, невелик, но мне, холостяку, приятен. Уж пару недель, как переселился. Приглашаю на обед! Повар у меня из местных – настоящий виртуоз! Так ловок, да так умел, любому столичному кулинару и кондитеру фору даст. А уж, какие, стервец, десерты готовит! Запомните, дорогой генерал, меня ещё вот таким, худеньким, – шутил, не унимался Гурьев.

А потом серьёзно добавил:

– Приезжай, Пётр Василич, и сам оценишь, и дамам твоим у меня гостить понравится. Не хуже, чем у моего покойного дядюшки, и каши, и закуски, – заманчиво и по-свойски предложил граф, в глазах которого на секундочку вдруг мелькнул, но тотчас погас огонёк скрываемого одиночества. Александр Дмитриевич вновь улыбнулся, стараясь держать марку, и вопросительно посмотрел на Бобровского.

Этот взгляд Гурьева невольно перехватила Катерина Александровна, в минувшие несколько дней особенно сильно тосковавшая по старшему сыну. «Неужели и её Петрушу ждёт столь печальная судьба – остаться до конца жизни без семьи? А ведь как было бы хорошо нам с Петром Васильевичем растить и нянчить внучат…» – с грустью и неизбывной материнской тревогой думала она о старшем сыне.

Пять лет назад, не выдержав придирок одного из штаб-офицеров своего полка по поводу пристрастий к литературному творчеству, Пётр Петрович Бобровский вызвал бесцеремонного наглеца, карьериста и туповатого служаку на дуэль на шпагах. А поскольку любым холодным оружием владел виртуозно, благо учителем Петруши Второго с раннего детства был дедов телохранитель Чичико, научивший юного барина техникам хевсурского боя, то обидчик лежал, поверженный через полторы минуты после начала поединка, и умер, не приходя в сознание. Дело с арестом молодого Бобровского удалось замять благодаря заслугам и высокопоставленным связям отца. А вот с военной карьерой Петра Петровича было навсегда покончено, самому дуэлянту пришлось спешно покинуть империю и укрыться в Париже, подальше от разразившегося скандала. «Что же мне делать?!», – рыдая в подушку, думала Катерина Александровна, которую нередко посещали страшные видения. В мерещившихся ночных кошмарах бедной женщины, одинаково горячо любившей своих мужчин, на шпагах теперь дрались её старший сын и её муж, который, как известно, на дух не переносил «Петенькины статьи и книги» … «Надо взять себя в руки», – твёрдо решила княгиня. И тотчас же спокойно посмотрела на Петра Васильевича, который беседовал с Гурьевым.

– Приеду непременно, граф, благодарю за приглашение! В последние годы, признаюсь, всё больше увлекает меня щадящая организм кухня. За время службы Государю и Отечеству изрядно потрачено здоровья. Настала пора позаботиться о собственном самочувствии.

– Понимаю тебя, Пётр Василич! Я и сам, как выразился мыслитель древности Овидий: «Благое вижу, но к дурному влекусь». Порой, скучаю по французской кухне. Вот, бывало, в Париже, что только ни подадут, всё изысканно и в малых дозах…

– Что ты, граф! Что такое хвалёная французская кухня? Это кухня от голода и отчаяния. Лягушачьи лапки, улитки, мидии, заплесневелый или высохший сыр, луковый суп, артишоки… Это когда от отсутствия нормальных продуктов съедается всё, что можно разжевать. Кухня реальной нищеты, скажу я тебе, которую ушлые французы завернули в красивую оболочку, якобы «изысканности». Разве идут их «деликатесы» в сравнение с нашими русскими блюдами? Только вспомни: буженина, расстегаи, блины с икоркой, стерлядь да румяный пирог «курник» из трёх видов фарша и двенадцати слоёв, балык, кулебяка на четыре края и четыре мяса… Чего ещё ни придумают наши российские повара в угоду своим хозяевам! – смачно надкусывая пирожок с яблоками и запивая чаем, сказал Бобровский. – Сожалею искренне, что приходится ограничивать себя в питании, дабы блюсти не только формы, но и содержание. Поскольку, как принято считать, чем наполнен, то ты и есть. Да и, слава Богу, что питаемся не лягушками, бррр…