Людмила Лазебная – Душа альбатроса 1 часть. Родовые корни (страница 3)

Пополудни монах Игнатий, отобедав кислыми щами с солониной да пшенной кашей с молоком, икая и раскланиваясь Маняше, суетно бормоча нескончаемые хвалебные речи в адрес доброй барыни, низко поклонился напоследок, перекинул через плечо пахнувшие дёгтем и новой кожей сапоги и, не спеша, отправился восвояси в обратный путь. Добравшись до укромного места, где он припрятал свою старенькую обувку, монах обтёр подолом рясы свои уставшие ноги и, с трудом натянув каждый сапожок, довольный направился уже знакомой тропинкой в свою обитель, придумывая, как бы половчее спрятать подарок барыни от глаз настоятеля. Авось, Владыко тоже решит наградить его за усердие…

***

Гулянье в Бобровке затянулось за полночь. Погасли уж свечи в барском доме, а народ всё не расходился. Молодые парни и девки сидели на брёвнах у околицы и пели песни. Некоторые, неугомонные и озорные, выходили попарно на круг плясать русскую кадриль и «барыню с выходом»» под балалайку, на которой задорно играл бывший солдат Парамон. Степенный и приятный на вид, он так умело выводил мелодии, что душа ликовала и подгоняла в пляс уже изрядно уставших девок и мужиков. И не было в округе равных ему в этом мастерстве. Красив и благообразен был Парамон. Черный, с лёгкой проседью, кудрявый чуб его чуть выглядывал из-под края выцветшей под палящими солнечными лучами фуражки, собольи брови, густо сросшиеся на переносице, то и дело ходили волной в такт музыке, а порыжевшие от табака усы довольно шевелились каждый раз при взгляде на самую ловкую деревенскую плясунью Акулину. На груди бывшего солдата поблёскивала в свете луны серебряная медаль «В память…»1, которой он шибко гордился. Будучи участником Русско-турецкой войны, названной болгарскими братьями-славянами Освободительной, получил он её, как и многие другие герои – военные, моряки и ополченцы, – сражавшиеся с турками под руководством самого Императора Александра II Николаевича. Эта военная кампания велась чуть меньше десяти месяцев на Балканах и в Закавказье и была направлена в поддержку православных жителей, выступавших против жестоких притеснений со стороны турецкого султаната за право жить автономно и независимо.

Парамон любил в часы досуга рассказывать молодым хлопцам и ребятам помладше, как русская армия наголову разбила хвастливых и хитрых турок и проложила путь к самому Константинополю. Всё русское воинство вместе с освобождёнными от турецкого ига братьями-болгарами, сербами, черногорцами и румынами ликовало тогда и славило силу русского оружия, солдатское братство и дальновидных военачальников во главе с Его Величеством Императором всея Руси. После этой успешной войны к России вернулась южная часть Бессарабии, присоединились земли Карса, Ардагана и Батума, братская Болгария снова стала государством, а Сербия, Черногория, Валахия и Молдавия приросли новыми территориями.

– Коли б мне грамоты поболе, я бы вам много чего рассказал. А так, что с той поры из разговоров помню, то и говорю. А Россия-Матушка наша – велика и сильна! Братские, славянские-то государства, что расположены по краям российским, крепко почитают русского царя-батюшку и доблестное воинство наше. А то, как же? Ведь больше никто другой за них так и не вступился! А турки-то христиан, в особенности православных, на ту пору за любой бунт в церквях живьём жгли. Никто, вишь, из других государств османам за это по носу не щёлкнул. Вон, румыны, почитай, всё лето просидели. Выжидали, как дело пойдёт. Не вступали нам в поддержку, хоть мы на их румынской земле с мая лагерем стояли. Смелей и отважней нашего солдата я на своём веку никого пока не видал!

Парни слушали его рассказы тихо и внимательно, стараясь запомнить названия стран и народов, их отличительные и схожие с русскими черты. Парамон рассказал в картинках и подробностях, как раз то, о чём лично знал, вспомнив добрым словом генералов Радецкого и Столетова, под руководством которых русско-болгарские отряды за шесть дней разбили османское войско Сулейман-паши на перевале Шипка. В том смертельном бою наши войска во время штурма стратегической высоты потеряли больше трёх тысяч человек. А турки – в несколько раз больше, хоть и имели более выгодную позицию.

– Так вот, что я скажу вам, ребятушки, на этой войне было мало выиграть один бой, чтобы выбить турок. Перед защитниками Шипки была поставлена шибко заковыристая задачка: удержать (!), – от волнующих воспоминаний Парамон, слегка повысив голос, повторил: – Во что бы то ни стало удержать занятую высоту! Сказать вам, сколько длилась оборона Шипки? – он многозначительно посмотрел на раскрывших рты слушателей и с чувством гордости на выдохе ответил на свой же вопрос, – целых четыре месяца! Шипка, как неприступный и вострый шип, не поддавалась Османской армии о сорока тысячах головах. Ни туды, ни суды! Стенкой на стенку! Стоят под крепостью, и всё, как истуканы! И мы стоим насмерть, ни шагу назад, будто живьём вросли в болгарскую землю!

– Это же что ж, дядя Парамон, они решили наших измором взять? Вот ведь, какие упёртые! – воскликнул один из хлопцев, чем ещё больше подзадорил рассказчика. – А как же наши-то? Они-то чего же?

– Эдак для общего дела надобно было: умри, а ни шагу назад… Вот тады к нашим солдатушкам на подмогу со всей Болгарии потянулись мирные жители, коих называли народными ополченцами. Поняли славяне, что именно там, на Шипкинском перевале, решается судьба свободы всех братских славянских народов. А пока все вместе приняли на себя главный удар врага, дав возможность русской армии выиграть сражения на других фронтах… Навалились мы сообща, да и одолели турок. А потом собрали тела тысяч погибших наших братьев и похоронили их, и болгар, и русских защитников, в братской могиле близ города Шипка, поставив на вершине памятный православный крест. Вот тахто, робяты! – Парамон замолчал, потянувшись к своей солдатской трофейной трубочке с табаком. Ребята дружно стали разглядывать изображённый на его медали крест, воссиявший победно над перевёрнутым полумесяцем, символом исламской веры османов.

Пока русский солдат доставал свой кисет с табачком, разжигал трубочку, к которой пристрастился с той самой войны, да затягивался, глядя прямо в горевший костёр, в дыму которого, быть может, он увидал своим внутренним зрением события тех далёких дней и лица погибших товарищей, кто-то вдруг решился прервать паузу и сказал:

– Вот, Кавказская война была тоже жестокой и долгой …

Внимательно взглянув в сторону, откуда раздался голос, Парамон резонно заметил:

– Как-то перед Пасхой, уж и не помню точно, но, кажися, в позапрошлом годе, когда наш барин с Кавказа Пушка и Дымка ещё крохотными щенятами привёз, повстречал я его в деревне. Наш Пётр Васильевич с женой, сынком Петрушей, матушкой Дарьей Власьевной и всей своей дворовой прислугой при полном параде до нашей церкви на службу ходили, куличи освятить да милостыню нищим раздать. Знаю я, что барин-то, как раз участвовал в Кавказской кампании, аккурат, под самый её конец… Я ведь тоже тогда на праздник принарядился. Барин наш, кады увидал мои солдатския награды за войны с турками, похвалил и пожаловал подарком. А затем сказал, что, коли бы сложить время всех Русско-турецких войн, получилось бы несколько сот лет…– Парамон на секунду споткнулся, так как запамятовал точную цифру, названную Петром Васильевичем, но быстро выкрутился из положения, закончив свою речь словами: – Стало быть, империя наша воюет с этими проклятущими османами-басурманами, ой, как долго…

Так бывало всегда, ветераны войн делились своими знаниями, боевой смекалкой и солдатскими шутками. Всё в жизни пригодится, ничто не проходит бесследно. Девки и те, устав хохотать и лузгать семечки, затихали, положив друг дружке головы на плечи и прислушиваясь к рассказам героя, восхищенно посматривали на всё ещё моложавого и сильного красавца, вернувшегося с недавней войны с незаживающей в груди раной от вражеского штыка. А он, как приворожённый, не замечал никого, кроме одной, – гордой красавицы Акулины.

– Вот был ещё случай, моряки с нами, раненые, в обозе ехали, про морские походы и баталии рассказывали, битвы, значит, и про всякие чудеса на море. Ну, поздно ужо, заря занимается, в другой раз расскажу, – вставая с пенька и беря свою балалайку, сказал Парамон, внимательно взглянув на Акулину.

– А завтра придёшь? – спросил кто-то из парней.

– Завтра – видать будет. На базар собираемся с братом. Можа, и приду, как привечать будет кой-хто, – снова, многозначительно взглянув на девушку, сказал бывший солдат.

– Акулина, слышь, ты уж давай, приветь, а то под язык плясать придёца! – озорно обратился к Акулине один из парней, вставая с бревна и поправляя рубаху.

– Не твоё собачье дело, Макарка, кого мне привечать да кому как отвечать. За своей привечалкой следи! А я уж без тебя обойдуся! – Акулина встала, размашисто отряхнула юбку и, поведя плечами, павой пошла в сторону реки.

Устав от рабочего дня, вечерних плясок и веселья, парни и девки пошли по домам, кто по парам, а кто и в одиночку. Парамон, снова раскурив погасшую, было, трубочку, чуть замешкался, о чём-то перемолвился со старым своим товарищем и, не спеша, лёгкой, едва слышной походкой уверенно пошёл вслед за Акулиной.