Людмила Лазебная – Душа альбатроса 1 часть. Родовые корни (страница 2)

Меж тем необыкновенное волнение пронзило худосочное его тело от этого мимолетного взгляда голубых глаз, во рту в раз пересохло, и сердце забилось в груди трепетной голубкой.

– Ну, коли новость, то вот, по этой тропке скорее ступай, за оврагом увидишь деревню. Там и барский дом от церкви недалече. Барыня рано просыпается, да ты сразу в ворота-то не стучи. Собаки там злые. Чужих на дух не переносют, – посоветовала добрая Глаша, принимаясь снова за бельё.

– И правда, собаки – страсть какие злыя! – добавила Акулина. – Сынок ейный в прошлом годе их с Кавказу кутятами привез, за год с кабана здорового выросли. Кромя управляющего да дворовых никого без дозволения барыни во двор не пущают. Здоровенныя, злющия, не приведи господь, – чисто бесы кровожадныя! Ты в сторожку постучи. Там дед Федька, скажешь яму, мол, к барыне с новостями. А то, можа, дождалси бы нас, вместе веселей, помог бельё донесть. – Заиграв бровями, предложила боевая Акулина.

– Нехай уж идёт, ну яво! – сверкнув глазами на хлипкого монаха, сказала Глаша и картинно отвернулась.

Монах, неуверенно помявшись с ноги на ногу, натянул на голову мокрую скуфью, опустил смиренно голову и медленно побрёл вверх по берегу реки.

– Ой, Глашка, и чавой-то ты так на энтова монаха зыркала, ай, понравилси? Яво соплёй першибёшь, на кой он тябе такой сдалси. Монахи-то с девами не вожжаюца. Ты в другу сторону поглядывай. Вон, каков Макарка-то Дунчев стал, рубаху каку себе огорил, как цыган, в красной-то рубахе, видала вчарась яво, шагаит важно, как грач по весне.

– Вот ищо, надумала! Макарка с Маруськой Жеребновой ходит. Она за яго любой из нас все космы повыдирает. Не, мне эдгый жанишок, как ножик для кишок! – отозвалась Глаша, проворно складывая выжатое белье снова в корзину.

– Маруська, она такая, да тольки у хлопца-то своя голова на плечах. Видала я, как он на тебя поглядыват. Только глазом поведи… А, что Маруська, Маруська? Ей с таким вовек не совладать. Горячий жеребчик, норовистый. Яму милашку тихую надоть, штоб она яво угомоняла, вон, как ты. А Маруська – девка-огонь. Она уступать не станет. Не ровён час, покалечут друг дружку, а то и хуже чаво…

Девушки, закончив свои дела, разделись, развесили свои сарафаны и исподнее на ветловые ветки, распустили свои косы и, перекрестившись, друг за другом голышом вошли в воду, а затем легко и привычно поплыли до середины реки.

***

– Маняшка, Маняшка, да где ж ты! – сквозь звуки барского колокольчика донёсся высокий и требовательный голос хозяйки имения, расположенного на высоком правом берегу широкой и полноводной Оки…

На барском дворе с самого утра царили умиротворение и покой. Два огромных лохматых пса дымчато-серого окраса с массивными головами, вытянув свои длинные языки и тяжело дыша, развалившись на траве возле погреба, терпеливо ожидали появления той самой Маняшки, которую вот уже в который раз звала старая барыня, неистово названивая в колокольчик.

Маняшка была ловкая девка, лет семнадцати, служившая в имении ключницей, поварихой и горничной одновременно. С самого своего рождения была она всегда рядом с барыней. Когда-то давно отца её слабым и золотушным младенцем подкинули к барскому дому кочевавшие мимо цыгане. Молодая на то время барыня Дарья Власьевна, только что освободившаяся от бремени сыночком Петрушей, сжалилась над подкидышем и распорядилась хорошенько его помыть, накормить и позвать доктора для осмотра. Так у барыни появился сиротка Павлушка, названный в честь святого апостола Павла, раз обрёл он защиту и кров в последние дни июня, в канун дня святых апостолов Петра и Павла, учеников Иисуса Христа и ревностных проповедников христианства.

Подрастая, молодой барин Пётр и приёмыш Павлушка были неразлучными, как родные братья. С той поры минуло много лет. Петр, как и положено в дворянских семьях, пошёл по военному делу, а верный друг его Павел так и жил рядом со своей благодетельницей, овладел грамотой и получил работу управляющего имением, которую исполнял безупречно. Когда подросла его дочка Маняшка, то стала она доброй хозяйке незаменимой помощницей по дому и сиделкой. Лучше этой девушки никто не мог угодить строгой и строптивой барыне, страдавшей последние годы тяжелой мигренью и перепадами настроения. Вот и теперь девушка спешила собрать в корзинку варенье к чаю да сыр с молоком, а затем забежать ещё за травами и кореньями, развешанными под самой крышей в сарае. Все знали, что барыня ждать не любит.

Как раз, когда Маняша вышла из погреба, в ворота постучали, чем всполошили безмятежно отдыхавших голодных псов. Оскалив мощные жёлтые клыки, они скачками кинулись к воротам и, брызгая голодной слюной, издавая утробные звуки вместо привычного собачьего лая, встали во весь свой исполинский рост передними лапами на задвижку ворот, от чего весь забор заходил ходуном, а с обратной стороны послышались слова молитвы.

– Пушок, Дымок, свои! – спокойно и громко сказал сторож, заходя в узкую боковую дверку. – Ишь, лохмачи! Голодныя ишо? Не кормит вас Маняшка! Ну, не замайтя, это вам не тать! А ну, идитя, пошли, пошли, ишь, бродяги! – заводя собак в сарай и накидывая на скобы толстую слегу вместо задвижки, старик, довольный собой и верными сторожами-напарниками, не спеша открыл дверь для дрожащего от страха монаха.

– Теперь можно и до барыни, заходи, божий человек.

– А они не выскочут? Дверь-то в сарайке тесовая, вон как глазами-то зыркают скрозь щели! – спотыкаясь на ровном месте, монах поспешил за сторожем к крыльцу барского дома.

– Да, кто ж знает, можа, и выскочут. Сила-то у них, поди ж ты, немеряная! А были-то вот такими медвежонками, – показал он, положив указательный палец на свою большую и мозолистую левую ладонь. – Помощники, вишь, мои, охранники! Да ты ступай, ступай, там Маняшка встретит, к барыне проведёт. Маняша, выдь-ко ко двору, тута до барыни новость принесли.

Надеясь, что испытаний страхом больше не будет, монах Игнатий обтёр свои босые ноги друг о дружку и направился по ступенькам крыльца к входной двери.

– Ну! – строго спросила барыня, пристально глядя на монаха сквозь круглые и слегка мутные стекла лорнета, удерживаемого за костяную рукоятку трясущейся рукой.

– Доброго здравия, матушка Дарья Власьевна! Его Высокопреподобие игумен наш направил меня, раба Божия Игнатия, к Вашей милости с доброй вестью, полученной по телеграфу тому два дни назад, аккурат, в среду. Сынок ваш, Его Превосходительство Петр Василич, изволили телеграфировать…

– Да, что ты тянешь, что такое? Говори скорее, сердце того и гляди выскочит! Что случилось-то? – нетерпеливо воскликнула барыня, тряся кулачком.

– Я и говорю, сынок ваш соизволили телеграфировать о благополучном появлении на свет очередного отпрыска, так сказать, – сына, стало быть, Бориса, – вытирая мокрый нос, изрёк, наконец, Игнатий и замер в подобострастной позе, склонив благоговейно голову и умильно улыбаясь.

– Какого такого Бориса сын? – удивлённо глядя на монаха, переспросила барыня. – Что за Борис? Почему не знаю, и какое мне дело до какого-то Борисова сына? Кто тебя прислал и зачем? Говори толком, раз пришёл. Милостыни не подаю, я вашему монастырю дважды в год суммы жалую. Чего тебе надобно? – снова спросила она.

– Я, извольте выслушать, на словах пришёл сообщить о полученном по телеграфу сообщении о рождении у вашего сына Петра Васильевича второго сына, которому имя Борис по святцам дадено. Стал-быть, внук второй у вас родился, барыня, поздравляю.

– Да, что ты?! Так бы сразу и сказал! А то о каком-то Борисовом сыне мне бессмыслицу твердил, помилуй Бог, как очумелый.

Барыня встала с кресла, выпрямилась во весь свой рост, поправила шаль на плечах и, повернувшись к иконостасу, в мгновение помолодев и приосанившись, сотворила благодарственную молитву, затем размашисто перекрестилась и отвесила поясной поклон.

– Что же тебя-то послали? Или уж и служивых на телеграфе не стало? – поинтересовалась барыня.

– А мне, матушка-барыня, не сказывали, прибыл начальник пошты под вечерню к нашему настоятелю, засиделись, видать, за разговорами-то, вот и отправил меня Его Высокопреподобие игумен напрямки через лес да болота к вам, матушка, – поклонившись, ответил Игнатий.

– Что ж за такую добрую весть, поди ж, ты рублик хочешь? За такое, пожалуй, следует отблагодарить. Всю ночь, видно, шел? Что же, изволь получить от меня… – Она взглянула на его босые ноги и понимающе добавила: – Сапоги новые да рубль серебром. Маняша! – позвала она ласково свою верную помощницу, позвонив уже весело в колокольчик. – Изволь накормить доброго вестника и выдать брату Игнатию пару сапог по ноге да рублик на счастье.

Барыня впервые за многие месяцы приветливо улыбнулась. Проступивший на впалых щеках лёгкий румянец напомнил окружающим о её былой красоте и добром нраве.

В тот же день в сельской церкви радостно отзвонили в колокола, а к воротам барского дома работники вынесли щедрое угощение, благо шёл мясоед после Петрова поста, дозволявший сухоядение. Управляющий имением Павел Лукич, имевший отчество по своему крёстному отцу, настоятелю местной церкви отцу Луке, со сторожем дедом Фёдором с большим трудом выкатили на поляну перед барским домом две бочки с квасом и медовухой, что привело и мужиков, и баб в сущий восторг. Народ радовался и молился за новорождённого барина и за близких его, а особенно за его бабушку – строгую, но справедливую барыню Дарью Власьевну, прося у Бога-Творца всем им многие лета.