Людмила Лазебная – Душа альбатроса 1 часть. Родовые корни (страница 1)
Людмила Лазебная
Душа альбатроса 1 часть. Родовые корни
Часть первая
«
(Евангелие от Матфея 19:14
Широки и прекрасны вольные просторы Орловщины! Бескрайние луга, изрезанные оврагами и слепыми долинами-балками, да леса, уходящие в болота, привычно тянутся к месту, где после долгого дня засыпает утомлённое солнце. Именно здесь сближаются верховья рек Навли и Цона. Словно юные влюбленные, сливаясь воедино и помогая друг другу, несут они вместе свои пресные и чистые воды до самого «Пояса Богородицы» – реки Оки, на правом берегу которой привольно раскинулся тёмный лес, укрывающий старинные поселения от вешних ветров и разливов.
А уж как стремительна и могуча Матушка-Ока в половодье! Сильные мутные волны гонит она, затопляя всё вокруг до горизонта. Но с наступлением летней поры вдруг возьмёт и образумится, и вновь станет спокойной и стройной в изумрудной оправе из листвы деревьев и прибрежных трав. Заведут свои райские трели соловьи в черёмуховых зарослях, перекрывая разноголосое пение соплеменников, и то тут, то там из глубины непроходимого леса и топких болот донесётся призывный рёв благородного оленя да ночной хохот лисицы.
Поутру укроется красавица Ока волнующим густым туманом, словно строптивая невеста фатой. И тогда над водной гладью начнут расти и тянуться к небу призрачные молочные нити… Постепенно их становится всё больше и больше. От ветерка они плавно заколышутся, перевиваясь, потекут вверх, всё сильнее распушаясь и образуя облако, которое заботливо укрывает реку и берега невесомым одеялом на лебяжьем пуху…
Солнце начнёт медленно таять, расплываться, превращаясь в огромный сияющий шар ярко-белого цвета в центре и жёлтый по краям, который тут же, прямо у тебя на глазах плавно разливается по небу, словно из волшебного ковша, розово-сиреневым и золотым рассветом, благостно соединяясь с этим полупрозрачным туманом… Граница между водой и небом незаметно исчезнет, и появятся вдруг два лучезарных солнечных глаза, один под другим. Глаза те, улыбаясь, поприветствуют каждого, кто не спит, кто растворился в тумане и стал частью этой красоты…
Настойчиво пробираясь сквозь бурелом по еле заметной звериной тропе и с трудом обходя вывороченные из земли мощные корни поваленных деревьев, тяжело дыша и кашляя, продвигался молодой и тщедушный монах.
Время от времени, смахивая с лица влажную паутину, он зорко всматривался сквозь дымку тумана и бормотал молитвы о спасении души раба Божиего Игнатия от всякого лиха, зверя и нечистой силы, добавляя всякие обещания. Силы его были на исходе, а до цели ещё далеко. И надо же было попасться на глаза настоятелю! Нет бы – сидеть в келье смиренно да читать «Житие», нет же, вышел во двор на свою беду. Теперь, вот, уж который час плутает он по лесу и болоту в поисках короткого пути в усадьбу самого генерал-лейтенанта Бобровского. Велено сообщить старой барыне благую весть об успешном появлении на свет второго внука в далёком Владикавказе, где сынок её с недавних пор служит по Военно-учебному ведомству, да ни кем-нибудь, а самим директором военной прогимназии. «Ладно бы – польза, какая, была от этой-то новости! Барыня-то, говорят, давно уж никого не принимает. Может, из ума совсем выжила? К чему, вот, такая спешка, что ни свет, ни заря по такому туману божьего человека на съедение лесному зверю отправлять?! Где только разум у настоятеля? Сам-то, небось, после заутрени в тёплую постелю завалится да всхрапнёт ещё до утреннего чаю, а то и до обедни. А ты, Игнатий, горемычная твоя душа, лезь по болотцу, карабкайся по трясине. Кочки-то – вон, как разрослись, разбухли за лето, вовсе на них не встать: осклизли все от туману! На них даже и лягухи-то сидеть не жалают!»
– Ох, господи, святый, помилуй мя, грешного, во всяк день, во всяк час! – бормотал себе под нос монах, стараясь поскорее миновать лесную топь.
Солнечные лучи, наигравшись в прятки в туманных просторах, начали, наконец, пробиваться до земли. Монах, изрядно устав, задыхаясь, сел на бережок и с трудом снял наполненные водой сапоги. Осмотрел каждый, глубоко вздыхая, и вылил из них болотную ржавую жижу, затем поставил рядом с собой. «В конец угробил я свою обувку! Кто мне теперь заместо них новые справит? Никто! Хушь бы посулил кто, и то бы душе в радость. Ан нет, не дождёсси! Только исполняй всё!»
– Игнашка, – на телеграф! Игнашка, – в богадельню! – не своим голосом прошепелявил он вслух, выпячивая подбородок. – А обувке-то долгая дорога – не в радость! Обувка от долгой-то дороги рот раззявит да каши попросит. Эх, судьбинушка, моя горькая!» – пошевелив большими пальцами ног и ласково размяв их руками, монах снова вздохнул и посетовал на свою судьбу:
– Вот, коли бы за мои-то страдания да радения старая барыня мне бы новые сапоги распорядилась выдать… У них, небось, сапогов-то всяких носить-не сносить. Вишь, сынок-то охвицер, а там и старшой внучок-недоросль, тоже, поди, обувку то и дело менят. Видал я их, все, как один, рослыя! Порода, вишь, такая – с коломенскую версту, как на дрожжах, растут на вольных харчах! Небось, и нога быстро растет, только успевай сапожки меняй. А я-то уж как бы ощастливилси! Рад бы радёхонек был! У меня ножка, как ложка-невеличка, любой барыньке в зависть! Пущай бы и великоваты малость… Я бы в них портяночки накрутил. Да, как кум королю, и ходил бы. Но как же испросить-то новую обувку у самой барыни-Бобрихи? Нешто босиком вовсе пред нею явиться да подол у рясы и подрясника изрядно болотной жижей измазать? Лишь бы помещица сжалилась надо мною, горемыкой-страдальцем… – Так всю дорогу Игнатий и проговорил сам с собой, словно обращаясь напрямую к Силам Небесным, чтобы они лично засвидетельствовали его физические страдания и нужду да подмогнули, чем смогли…
Усталость от долгой и тяжелой дороги брала своё, и монах решил вздремнуть с часок, раз уж до рассвета с Божией помощью удалось ему невредимым пройти через лес и болото. Обломав кусты ивы, он поглубже воткнул два крепких прута в податливую лесную землю. Затем разулся и поверх на каждый из прутьев аккуратно нахлобучил на просушку по промокшему сапогу худыми подошвами кверху. Потом, вздохнув, удобнее улёгся на траву, подложив свою скуфью под щёку, и тут же захрапел. Сколько проспал Игнатий, неведомо, только очнулся он от всплеска воды и девичьих голосов… Продрав глаза, монах разглядел, как неподалёку от его места за густыми ветловыми кустами две деревенские девки бельё полощут и переговариваются. Одна, дородная, как гренадер, грудастая, с толстой и длинной косой, заправленной в лиф сарафана, заткнув за пояс край подола, смело вошла по колено в реку и давай рушниками да рубахами по воде водить, волну нагонять.
– Ты, Акулька, далёко-то в воду не лазь! Вон, надысь, в Гаврилове-то на Нугре-реке одну бабу бобёр на дно уволок. Пропала зараз баба! Ты поближе встань, водица чистая, пошто далёко-то лезти? – предупредила невысокая и круглолицая девушка свою подругу.
– А я смелая, никого не боюся! А уж бобров-то – и подавно. Меня, вон, сам Бобровскый-барин так хватал да шупал энтот год, а я и то не поддаласи. А речному-то бобру я в раз зубы пяткой выбью, – задорно хохоча, ответила Акулина, явно хвастаясь перед подругой успехом у барина и неуступчивым своим нравом. – Ты, Глашка, не боись четырёхногих-то, двуногих бойси. От энтих «бобров» бяды девкам поболе, чем от зубов зверья божьего. – Размашисто прополоскав бельё, ловко выжимая из него прохладную воду, посоветовала рукастая и расторопная Акулина.
Монах снял с прутьев свои сапоги, уже подсохшие на теплом ветерке, и прислонил их к стволу развесистой ивы. Затем набросал на нехитрую обувку веток от кустов и немного травы, чтобы припрятать старые сапоги от постороннего глаза. Запомнив место «клада», он перекрестился на дорожку и вдруг неожиданно вышел к девушкам, изрядно их напугав.
– Ай! – закричала осторожная Глашка и, отскочив в испуге в сторону и зацепив ногой корзинку с бельём, рухнула с берега в воду.
– Леший тебя подери! Откель тебя нечистый вынес? – крикнула дородная Акулина и громко захохотала над своей подругой, хлопавшей руками по всплывшему подолу сарафана.
– Доброго здоровьица! – виновато прогнусавил монах, протягивая руку Глашке.
Та, боясь утонуть, не раздумывая, ухватила Игнатия за его по-детски маленькую и худую руку и, безуспешно пытаясь вылезти из воды, утащила бедного монаха за собой в прохладную реку.
– Ну, пошто ты дуришь, Глашка! – надрываясь от смеха, кричала Акулина. – Как таперьча яму в сырости-то находиться? Придётся нам яво наголо раздеть да обогреть, как следоват!
– Ай-яй! Не надо меня раздевать! – взмолился монах. – Я сам как-нибудь! Далёко ли до Бобровки?
– Ой! Не боись! Мы не обидим! Раз не жалаишь тепла, дрожи до надсаду. Ишь, пугливый какой. Зря отказываиси, мы добрыя, ласковыя! – не унимаясь, протяжно уговаривала Акулина, мокрыми руками поправляя свои груди и сдувая растрепавшиеся волосы с лица.
– А пошто тебе туда? – спросила робкая Глаша, мельком взглянув на Игнатия, отжимая подол сарафана.
– Новость барыне несу, вот как. – Стараясь смахнуть прилипшие листья с мокрой рясы, ответил монах, ловко орудуя наотмашь ребром ладони.