Людмила Ладожская – Выстрел через время (страница 5)

– Яша?!

– Нотан…

Братья обнялись. Глухо, крепко. Без слов. Леся прижалась к Анне – она впервые видела отца таким. Мария стояла чуть поодаль, сдерживая слёзы.

Нотан отступил, разглядывая гостей.

– А ну, входите! Чего ж вы на улице? – он засуетился, отворяя дверь шире. – Сара! Сара, иди скорей!

Из комнаты вышла жена брата лет сорока на вид, с густыми вьющимися волосами, завязанными платком, и внимательным взглядом.

– Это Анна, моя жена. Мария и Леся – наши дочери.

Сара улыбнулась, не скрывая слёз.

– Проходите, родные. Здесь тесно, но с любовью.

Нотан вопросительно посмотрел на брата.

– Да, да, это их новые имена, – вздохнул Ян, – так надо, все потом. Да, и я уже не Яков.

Дом был скромный: две комнаты и большая кухня, где пахло луковым супом, гренками, керосином от примуса и вечной жизнью. В глаза сразу бросалась могучая беленая русская печь, на которой дремал кот Васька – главный по теплу, и массивный дубовый, потертый локтями и тарелками до блеска стол. У стены притулился громадный темный буфет с семейным серебром на шесть персон, праздничным сервизом, с трещинкой, банками с абрикосовым вареньем и секретной полкой с «бутылочкой для гостей и сердечных приступов». Ну, и конечно, ключевой элемент интерьера – раковина с единственным краном для холодной воды (чудом цивилизации) и ведром под ней. Лесю усадили за стол, накормили варениками и сладким компотом. Сара гладила её по волосам.

– Ты ангел! И теперь ты у нас, моя птичка.

Легализация

Позже вечером, за чашкой чая, Ян и Нотан сели говорить по-настоящему. Тихо, напряжённо.

– Ты хоть понимаешь, Нотан, через что мы прошли? – мужчина вытащил из внутреннего кармана конверт с документами. – Вот. Всё настоящее: польские паспорта, визы, документы на имя Яна и Анны Стержицких с дочерями.

Нотан поднял брови.

– Стержицкие?

– Да. Польская семья из Варшавы, якобы бежали от фашистов. Мы родственники твоей жены, вернее ее двоюродного брата. Мы теперь твои, но польские.

– Умно… А, прописка?

– Завтра встану на учёт как беженец. Через профсоюз. Я ведь ювелир – могу стать часовых дел мастером в артелях. Наверняка, у тебя есть знакомства. Только нужна трудовая.

– Поможем. У меня сосед – старший по райсовету, из местных. Он любит Сару, она ему помогла, когда жена сильно болела. Он нам выпишет всё, как надо. Но потратить золото придётся.

Яков кивнул.

– Золото есть. И рублей Януш выменял. Вышло немного, но хватит, если жить скромно. Главное – паспорта настоящие. Старые уничтожим. Зато у нас теперь есть шанс.

Сара, входя в комнату, тихо спросила:

– А дети? Школа?

– Я займусь, – пообещал Нотан. – Лесю примем в школу, как внучку местного жителя. Марию можно устроить в музыкальное училище. Если дать взятку, её примут. Говорят, у них преподаватели из Харькова приехали. Ей туда дорога.

Анна, сидя в углу, впервые за вечер улыбнулась. В этом скромном доме, где пахло капустой и кошками, снова звучала надежда.

Гордость Нотана

На следующее утро после прибытия, когда в доме ещё пахло недопитым чаем и свежеиспеченными булочками, Ян вместе с Нотаном направился в портняжную мастерскую. Ателье находилось буквально через три дома по Мельничной! В том же ряду, где бакалея тети Сони и мастерская сапожника Фимы "Дыра в Сапоге". Идеально – утром вышел из дома, через пять минут уже за машинкой. Обедать домой сбегать – раз плюнуть. А если клиент срочный пришел, Сара с крыльца крикнет: "Нотан, клиент пришел! Брось шмонцес, иди работай!" Вывеска скромная, но гордая: "Артель 'Прогресс' – Индивидуальный пошив. Портновская мастерская Нотана Штерна." Вывеску красил сосед-маляр Моня, да так, что буквы слегка "плыли", но душа была вложена!

Ателье это существовало с начала тридцатых. Постоянный поток клиентов: от старушек с порванными платьями до щеголей, желающих "как у американской кинозвезды". Нотан всех выслушивал, мог посочувствовать "Ой, какой кризис!", дать совет "Вам, Сара Исааковна, не синий, вам бирюзовый – молодит!" и обязательно шутил "Шить будем? Или просто поговорим за жизнь?". В ателье всегда царил гомон, запах ткани и парафина, стук машинок и смех. Фима-сапожник частенько забегал "на огонек" и чай. Тетя Соня приносила свежих сплетен, пока была жива.

– Мое ателье – это не мастерская, это клуб! – рассмеялся Нотан, показывая свои владения.

По центру стоял раскройный стол – главный алтарь. Массивный, деревянный, исчерченный мелом и порезанный ножницами. На нем – святая святых: ножницы Нотана, размером с секатор.

– Этими ножницами, – взял в руки Нотан орудие искусства, – можно не только сукно резать, но и гвозди! Что было проверено в споре с сапожником Фимой! – рассмеялся еврей.

Две верные "Зингерши" – ножные пришлись около единственного большого окна. Нотан работал на них, как органист на органе. "Мои девушки поют лучше Карузо!" – любил хвастаться он перед клиентами.

У стенки стояла гладильная "станция": доска, обтянутая старым одеялом, и два чугунных утюга, которые грелись на маленькой буржуйке, зимним источником тепла.

– Тут у нас два в одном: и брюки отгладишь, и согреешься! – махнул он в сторону гладилки.

Сара встала, едва они вошли.

– Я всё убрала, можно садиться работать.

Нотан обернулся к Яну:

– Смотри, брат. Мы живём здесь не хуже других, потому что всё по закону. Только и в законе нужно уметь выжить.

Новая жизнь

Процесс легализации уже семьи Стержицких был делом тонким, почти ювелирным. Первым делом Ян сжёг старые документы. Он своими руками положил паспорта, свидетельства о рождении, старые фотографии в печь, облил керосином и поджёг. Со слезами на глазах он смотрел, как пламя пожирает прошлое.

Теперь они были родственниками покойного двоюродного брата Сары, Станислава Хмелевского, поляка из Вильно, которые бежали от нацизма. Сосед по улице, Иван Яковлевич Белоус, был заведующим домоуправлением. Нотан пригласил его к себе на ужин, угостил чаем с медом и «случайно» обмолвился о родственниках, приехавших "временно пожить".

– Им бы прописочку временную, Иван Яковлевич. На месяц-два. Пока работу найдут.

– А чего ж не помочь, Нотан Моисеевич, – улыбнулся Белоус, прихлёбывая чай. – Главное – чтоб не тунеядцы.

На следующий день Ян с Анной пошли в домоуправление с «новыми» польскими паспортами. Белоус не задавал лишних вопросов. Через три дня у всех членов семьи были штампы о временной прописке в доме Нотана.

С трудовыми книжками было сложнее. В те времена отсутствие официальной работы приравнивалось к «тунеядству» – за что могли арестовать или выслать. Поэтому следующий шаг был обязательным. Надо было трудоустроить всех взрослых.

Ян записался, как подмастерье в артель при ювелирной мастерской, которая располагалась в одноэтажном доме с массивными воротами на углу Курортного переулка и 3-ей Заводской. Его устроил туда один из клиентов Нотана, любивший золотые запонки ручной работы. Через недельный испытательный срок ему выдали трудовую книжку с записью: «Ювелирный мастер. 4-й разряд. Артель “Искра”».

Анна сначала сидела дома, помогая Саре с готовкой. Но быстро стало ясно, что для получения продовольственных карточек ей тоже нужно быть трудоустроенной. Сара нашла выход:

– Аннушка будет числиться у нас в ателье. Помощницей закройщика. Пусть вручную подшивает, гладит. Работа не пыльная, да и девочки будут рядом.

Через знакомого мастера в районной швейной артели они добились записи в трудовую книжку: «Артель “Прогресс”. Ученик закройщика. Ставка 3-го разряда». Эта формальность открывала доступ к талонам на хлеб, крупу и мыло.

Спустя месяц семья Стержицких (Штерн) выдохнула. У всей семьи были легальные документы, прописка и трудовые. Мария могла готовиться к поступлению в музыкальное училище. Леся пошла во дворовую школу, где подруга Сары подтягивала её в русском языке. Анна ходила в мастерскую утром, а вечером помогала по дому. Жизнь их была скромной, но уже безопасной. И в этом, после Варшавы, было настоящее чудо.

Нотан и Сара объясняли знакомым и властям, что к ним приехали дальние родственники по линии Сары, польские переселенцы – семья Стержицких, бежавшие из-под Лодзи после конфликта с властями, что не вызывало вопросов, особенно учитывая обострившуюся ситуацию между Польшей и Германией. В Одессе к таким историям уже начинали привыкать.

Женские голоса и запах лаванды

В мастерской на Молдаванке пахло глаженым сукном, пылью, крахмалом и чаем с мелиссой. Солнечный свет пробивался сквозь кружевные занавески, ложился на машинки "Зингер" и корзины с лоскутами ткани. На стене висела вышитая картина: «Труд – честь. Чистота – вера.»

Анна аккуратно разглаживала отрез льняного полотна, на коленях лежал мел и сантиметр. Склонившись над столом, она шептала что-то по-польски, пытаясь найти нужные русские слова.

– Аннушка, не бойся, – сказала Сара, обнимая её за плечи. – Наши одесситки всё поймут. Главное – улыбайся!

Анна нервно кивнула. Дверь открылась с тонким скрипом – вошли две клиентки. Обе с сумками и в выцветших платьях, но лица уверенные.

– Сарочка, милая! – воскликнула одна, – это и есть твоя родственница из Польши?

– Она самая. Пани Анна Стержицкая. Работала в Кракове, Варшаве, теперь вот с нами. Помогает. Кстати, обещала сшить пару платьев по польской моде.

Клиентка смерила Анну взглядом – не злобным, но цепким.