Людмила Ладожская – Выстрел через время (страница 6)
– Говорят, оттуда евреи бегут, кто как может…
– Там тревожно, – тихо сказала Анна, натянуто улыбаясь. – Но теперь мы здесь. Вместе с семьей.
– Вот и хорошо, – вторая дама опустилась на табурет. – Сшейте мне платье. Свадьба у племянницы. Главное – чтобы на талии село. А то в последнее время от нервов пухну, как пирог.
Анна засмеялась. Нервы начали отпускать. Сара подмигнула.
– У нашей Аннушки – руки золотые. Смотрите, как строчечку ведёт. Поляки знают, как шить, не хуже нас, одесситов.
В течение часа мастерская наполнилась голосами. Женщины переговаривались, обсуждали курс на хлеб, новую норму мыла и слухи с вокзала.
Анна записывала заказы в старую тетрадь, подчеркивая русские слова, как школьница. Сара сидела за машинкой, а Леся пряталась в углу с тетрадкой и пыталась рисовать новое платье для куклы.
Ян заглянул в мастерскую перед обедом – и впервые за долгое время увидел, как Анна смеётся. Смех её был тихим, но настоящим. А он знал: пока она смеётся – всё ещё можно спасти.
Молдаванка под пристальным взглядом
В мастерской стало чуть тише, когда в дверь постучали. Женщины, как по сигналу, остановились, вытирая руки о передники, взгляды их окаменели – каждая из них знала, что это может быть.
– Сара! – раздался голос за дверью.
Сара подошла к двери, открыла её, и в дверном проёме появился мужчина в дорогом пальто. Он был с бородкой, а его взгляд был таким проницательным, что всем сразу стало ясно: он не просто зашёл поговорить.
– Здравствуйте, товарищ инспектор, – сказал Нотан, пряча беспокойство в голосе. Он знал этого мужчину, хотя и не был с ним знаком лично.
– Ммм, вот и ты. Вижу, ты продолжаешь работать, Сара, – инспектор сказал, бросив взгляд на машинки и столы, покрытые тканями. Он окинул комнату быстрым взглядом, осматривая каждую деталь: ткань, швы, даже уборку на полу. – Химикаты у вас есть? – неожиданно спросил он.
Сара опустила взгляд.
– Нет, только старые машинки, нитки да иголки, товарищ инспектор.
Мужчина прищурился. Он был умён и не любил задавать лишних вопросов, но с годами научился улавливать детали.
– Так, – сказал он, проходя в глубь мастерской. – Вижу, гостья из Польши.
Все присутствующие почувствовали, как воздух стал плотнее. Сара застыла. Анна напряглась, чувствуя, как её сердце забилось быстрее. Нотан молчал, стараясь не выдать тревоги.
– Это Анна, – наконец, слабо сказала Сара. – Стержицкая. Беженка.
Инспектор посмотрел на Анну и кивнул, как будто ожидая чего-то. Присмотрелся, но лицо его не выдавало эмоций.
– Беженка? Хмм. Ну, и что же ты здесь делаешь, милая? Молдаванка – это не приют для беженцев. Это центр труда и дела!
Анна взглянула на Нотана. Её глаза чуть помутнели, но она сдержала дрожь в голосе.
– Я… работаю здесь, помогаю.
Инспектор пару секунд молчал. Взгляд его оставался твёрдым, но он не казался агрессивным. Он привык к таким встречам – по всему городу, в последние годы, такие проверки стали обыденностью. Он знал, что большинство евреев теперь прячутся под чужими именами и занимаются ремеслом, дабы скрыться от внимания властей.
– Ты, значит, в трудовой книге записана, да? Работаешь официально?
Анна замешкалась, но Сара тут же подала ему книжку, которую держала на полке.
– Да, конечно, – сказала она уверенно. – Анна Стержицкая. Вот. У неё запись.
Инспектор взял трудовую книжку и пролистал страницы, останавливаясь на последней записи. Он прокашлялся, осматривая документы.
– Понял. Ладно, держитесь тут. Зайду через месяцок. А, может, и раньше.
Женщины молчали, в воздухе висело напряжение. Инспектор положил трудовую на стол и пошёл к выходу, но на пороге остановился и обернулся.
– Сара, ты это… осторожней, знаешь, – сказал он на прощание. – Время непростое, а мы все на виду. Кто будет тихо, тот и будет жив.
Сара кивнула. Инспектор ушёл, и сразу после его ухода все в мастерской выдохнули. Нотан прошёл к столу и сидел там молчаливый, словно думая о чём-то большом и важном. Анна подошла к нему и тихо прошептала:
– Мы справимся. У нас все получится.
Нотан взглянул на неё, пытаясь скрыть ту тревогу, что всё же оставалась. Потом перевел взгляд на Сару и уверенно произнес: «Наша семья не сдастся! Тем более, когда мы вместе!»
Прослушивание
Конец августа 1939 года донельзя раскалил улицы Одессы. Двор был пыльный, как старый табачный мешок. У калитки – сине-зелёная краска облупилась еще больше, а виноград с навеса тянулся к солнцу, как ребенок к материнским рукам.
Анна стояла у умывальника во дворе и тёрла простыню, нервно дергая мокрую ткань. Блондинка с высокой прической, заколотой невидимками, в простом ситцевом платье с белым кружевным воротником. Ни дать, ни взять – учительская жена. Но глаза выдавали тревогу. Она всё ещё вздрагивала, услышав вдалеке гром от проходящего трамвая, путая его с чем-то совсем иным.
– Маруся! – позвала она в сторону открытой двери. – Ты не опаздываешь?
Из дома вылетела Мария. Сероглазая, с гривой светлых волос, заплетенных в косу. Белая блузка с отложным воротником, узкая чёрная юбка ниже колена, скрипучие сандалии и потрёпанная нотная тетрадь в руках.
– Мамо, я уже опаздываю! А у меня же сегодня проба перед комиссией!
Анна поцеловала дочь в висок.
– Помни, что ты – из-под Львова, училась частным образом. Буду молиться, что твой талант сам за себя скажет.
Мария кивнула. У неё внутри всё дрожало: она переживала не столько за поступление, сколько за то, чтобы её не разоблачили.
Голос под чужим именем
Последние августовские денечки были такими жаркими, что асфальт на улице Мельничной лип к подошве, а воздух казался густым, как варенье. Молдаванка жила своей обычной жизнью: кто-то красил забор, кто-то гонял детей по двору, а кто-то продавал из-под полы «польскую парфюмерию» – привезенную беженцами.
Мария за двадцать пять минут дошла до Островидовой, куда накануне ходила с Анной договориться о прослушивании с мадам Лянской. Девушка быстро отыскала преподавательницу – сухую костлявую женщину в длинной юбке и французским узлом на голове в одной из невзрачных аудиторий.
– Мадам, я не опоздала на прослушивание? – Мария была несколько расстроена и удивлена, что кроме Лянской в аудитории никого нет.
– Нет, – резко бросила женщина. – Я решила сначала прослушать тебя сама. Что будешь исполнять?
– Арию из Кармен, – не уверенно произнесла Мария, и села за старое расстроенное пианино. Пальцы ее порой спотыкались, но голос – чистый, как утренняя капля, – звучал уверенно. Она пела так, как будто собиралась выжить этой песней.
– Девочка, вы где учились?
– Под Львовым… частным образом, немного в Кракове – соврала Мария.
– Это слышно. – Лянская встала. – Так, девочка, так не пойдёт. Тут вам не просто пиликать. Это голос. И слух. А это – редкость, даже среди советских чудес. С вами надо серьёзно. Жду вас завтра с родителями.
Чудо. Консерватория. Приём у Брукнера
На следующий день Мария пришла в училище с матерью и маленькой Лесей. Ян остался дома, чтобы не привлекать внимания – он был слишком явно «не поляк».
Мадам Лянская встретила их на крыльце.
– Я говорила с коллегами. Девочка не для нашего уровня. Есть у меня один знакомый – профессор Брукнер, преподаёт в консерватории. Он немного чудак, но если он услышит, то возьмёт. Но… – она посмотрела пристально. – Без благодарности не бывает.
Анна кивнула и достала из кошелька свёрток с золотой брошей, которую ей сунул в карман Ян.
– Семейная вещь. Франция, 1910 год.
– Подойдёт, – кивнула Лянская, не моргнув.
Через несколько дней Анна и Мария с волнением входили в величественное здание Одесской государственной консерватории на Пироговской, 11, интерьеры которой сносили голову наповал. Высокие потолки, мраморные лестницы, гул роялей, скрипок, голосов из многочисленных классов, запах старых партитур, дерева и пыли будоражили сознание Марии.
Профессор Исаак Брукнер сидел в большом кабинете, в окружении партитур, старых шарфов и пустых чернильниц. К нему входили, как в храм, а выходили либо вдохновлённые, либо униженные.
Мария стояла у рояля и пела арию из «Русалки» Дворжака. Звук её голоса вылетал в открытое окно и плавился в жарком воздухе Одессы, как мёд на солнце.
Брукнер не перебивал. Потом подошёл к роялю и тихо проговорил, вглядываясь в черты ее лица:
– Кто ты по крови?