Людмила Ладожская – Выстрел через время (страница 7)

– Полька. Мария Стержицкая, – ответила она.

Он смотрел на неё долго, пристально. Потом махнул рукой:

– Мне всё равно, хоть ты чертополох. Это голос. Будешь поступать сразу на второй курс. Учи репертуар. И – молчи. У нас тут все чего-то боятся, а голос – он вне паспорта.

Вечером во дворе

Дядя Сёма снова курил у калитки и щурился на закат:

– Ну шо, наша Мария теперь певица? Только бы не в оперетте, а то у нас тут одна была – тоже пела. А потом в цирке на козле прыгала…

Анна улыбнулась.

– С таким голосом, как у моей Марии путь только в оперу!

Мария села у ступенек, держа в руках тетрадь с упражнениями по вокалу. По ее лицу играла бледная тень виноградной лозы. Внутри – трепет, как у птицы, выпущенной в небо. Но она знала – у неё есть цель и шанс не просто выжить, а жить.

Первый учебный день в консерватории

Утро было ясное, солнце ласкало фасады домов, крытые черепицей, пыль тихо оседала на булыжную мостовую. Мария шла по улице Пироговской, держа за ремешок тёмную папку с нотами. Белое платье с мелким синим цветочком было слегка великовато. Анна наскоро сама подшила его в мастерской, где теперь подрабатывала. Светлые волосы были уложены в две закрученные косы, как у польских девушек, но глаза – большие, серые, наблюдательные – выдали бы в ней скорее одесситку, чем приезжую.

Мария перевела дыхание у входа в старое здание консерватории с белыми колоннами и облупленной лепниной. На ступеньках курили трое юношей в рубашках с закатанными рукавами.

– Девушка, вы на вокал или фортепиано? – окликнул один, белобрысый, с прищуренными глазами.

– А вы что, распределяете? – спокойно парировала Мария.

– Не, я просто первый на курсе по остроумию, – усмехнулся он. – Яша Борейко, композитор-любитель, контрабасист по необходимости, безумец по натуре.

– Мария Стержицкая. Вокал и фортепиано. Поступила на второй курс.

– О, сразу на второй! Ишь какая!

Мария пожала плечами и пошла внутрь.

Коридоры были прохладные, пахло лаком, воском и чёрными чернилами. На стенах – портреты Бетховена, Римского-Корсакова, Чайковского. В расписании её первая пара – ансамбль, затем гармония, а после – класс вокала с самим Владиславом Головчаком, известным баритоном, который когда-то пел в Варшаве.

Аудитория была полна – ребята постарше, девушки в шелковых блузках, юбках по колено и чулках, многие – одесситы. Сели в круг. Кто-то начал наигрывать «Ой, чий то кінь стоїть» на фортепиано. Мария робко заняла стул.

– Ты новенькая? – наклонилась к ней пухлощекая брюнетка.

– Да. Стержицкая. Из Польши.

– А я Геля. С Малой Арнаутской. У нас здесь дружно. Если что – зови.

На классе вокала Владислав Головчак подошёл к Марии лично.

– Это ты та самая девочка, что из училища? Мне про тебя профессор Брукнер говорил….

Мария кивнула, сердце бухало в груди, как набат.

– Ну, покажи, что там у тебя. Может, я даром взял в группу, а может, брильянт?

Она запела «Ave Maria», прикрыв глаза. Ноты уверенно ложились в воздух. Когда она закончила, в классе воцарилась тишина.

– Ну что ж… – сказал Головчак, почесав затылок. – Бриллиант.

Вечером

Мария вернулась домой на Молдаванку. Анна гладила постельное бельё. На плите пыхтел ячневый суп.

– Как всё прошло, Маруся?

– Как в другой жизни, мама. Как будто я вышла на сцену, а зрителей нет. Только свет…..И Головчак.

Анна улыбнулась. Мария села у окна. На улице шумели мальчишки, где-то во дворе играла гармошка. А из окна соседки доносился радиоприёмник:

"…Германия нарушила польскую границу. Идёт мобилизация…"

Мария не сразу поняла смысл слов. Её день был слишком светлый, слишком… другой. Но ей показалось, будто тень от солнца вздрогнула на полу после этого сообщения.

Студенческая жизнь

Мария быстро стала заметной фигурой в коридорах консерватории на Пироговской. В её походке было что-то европейское, воспитанное – выпрямленные плечи, строгая манера держаться, аккуратные наряды. Она не носила кружев или шляп с перьями, как некоторые одесские барышни. Взгляд был – собранный, внимательный, а голос цеплял, будто капля на стекле в жаркий день.

Уже в первую неделю её начали узнавать.

– Ты видела ту новенькую, польку? Мария. Поёт, как оперная. Я аж мурашками пошёл, – делился с товарищем студент по классу скрипки в коридоре, где пахло мелом и горячим чаем.

– У неё в глазах, как будто кино – то любовь, то война, – добавлял кто-то из ребят.

Особенно интерес проявлял Яша Борейко, тот же белобрысый контрабасист, что окликнул её в первый день. Он поджидал её у входа:

– Ты, Стержицкая, сегодня как-то особенно вышагиваешь. Прямо по нотной линейке.

– Просто иду в миноре, – усмехалась Мария.

Он протянул ей леденец:

– На случай, если мир окажется слишком горьким.

– Разве только, что ты его можешь омрачить!

Но даже шутки и внимание молодых людей не заслоняли то, что начинало происходить за западной границей.

В коридоре раздался крик:

– Варшаву бомбят! Немцы в городе!

Это было 28 сентября 1939 года. Мария остановилась у окна, сжимая в руках тетрадь по сольфеджио. Новости вылетали уже из радиоприёмников и газет с такой скоростью, что казались сном. Но когда преподаватель истории музыки сказал: «Польша перестала существовать как государство. Варшава сдалась…» – у неё в животе всё сжалось.

В тот вечер она не пошла домой сразу. Присела на лавку у Тещиного моста, долго смотрела, как солнце уходит в море, и слышала в себе глухой вой:

"А где сейчас наши соседи? Друзья? Преподаватели? Дядя Лёва и дядя Шломо?»

Слёзы не текли. В ней словно что-то замёрзло. Словно часть её осталась в Варшаве, в разбитых улицах, где она уже не была.

В последующие дни её пение стало другим.

Преподаватель заметил:

– Ты поёшь с болью. Даже когда Моцарта поёшь, он у тебя с тоской… Но это хорошо. Голос живёт, когда сердце трепещет.

Мария кивнула. Она пела «Ave Maria», и каждый раз в словах «ora pro nobis» – «молись за нас» – она будто просила Бога сохранить хотя бы их.

Фрося

Как то на перемене между сольфеджио и вокалом Мария стояла у окна, читая письмо, которое пыталась сочинить друзьям в Польшу, хоть и не знала, дойдет ли оно. Рядом, громко хрустя яблоком, стояла девушка с рыжими кудрями, загорелая, в клетчатой юбке, чуть длиннее колена, и с сдвинутым на затылок беретом.

– Ты из Польши, да? – спросила она, жуя, не стесняясь. – Ты, как поешь, так у меня аж мурашки между лопатками бегают. Впрочем, как у всех! – махнула она рукой.

Мария улыбнулась, не зная, что сказать.

– Я Фрося. Ефросинья, но ты зови, как хочешь. Только не "Фроцл", как меня любят называть ребята, ладно? А ты – Мария?

– Мария Стержицкая. Вроде как из Варшавы… А, сейчас с Молдаванки.

– Во-во! И я! Улица Богдана Хмельницкого, за базаром, видишь, какая встреча! У нас даже куры по субботам фугой кудахчут, а соседи клянутся, что Моцарт им во сне снится. Ну пойдём пить чай, что ли, с вареньем. У меня с крыжовником, мать варила и с собой баночку сунула. В буфете при консерватории – три стола, чайники с кипятком, бумажные стаканчики, пара засушенных булочек и продавщица тётя Сима, которая знала про каждого студента, кто кому ноту срежет и у кого какой роман.