Людмила Казакова – Стекольщик (страница 8)

– А кто там еще? – он услыхал какой-то шум в приемной.

– Блинский только что подъехал. Сказал, что прямо из аэропорта.

– Прекрасно, я как раз его жду. Пусть заходит.

– А с этим что делать?

– Скажи… у меня совещание… Пусть зайдет на следующей неделе. Да, лучше вот что, Ирина, впиши-ка его в график. Скажи, так положено, чтобы не возмущался.

– Хорошо.

И вышла, сверкая какими-то особо блестящими колготками. У нее красивые ноги, оттого-то она и в морозы надевает капрон. Кофе варить не умеет, а ноги замечательные. Ему это, положим, без разницы, все равно с его Анжелой никто не сравнится, но вот если кто из иностранной делегации это отметит… А то ведь порой думают, что местные жители в меховых штанах ходят.

Вошел Блинский. Когда он закрывал за собой дверь, послышался раздраженный фальцет старика Румянцева:

– Вы куда, товарищ?! Я вперед вас пришел! Имейте совесть, соблюдайте очередь!

И что-то ему пропела Ирочка. Дутов не сомневался, она сумеет его успокоить.

Сразу усевшись за стол, Блинский многозначительно поглядел на шефа.

Целую неделю он был в командировке в Москве, на семинаре по топливно-энергетическим вопросам. Однако Дутов догадался, что этот многозначительный взгляд к семинару никакого отношения не имеет. Ведь он сам давал ему еще одно, особое, поручение.

– Ну, как там столица? – спросил, нарочно оттягивая тот момент, когда Блинский приступит к отчету. Потому что нельзя, неловко было сразу начинать с того дела. Но прямолинейный его помощник, похоже, этих тонкостей не понимал.

– Вот, – он достал из папки и разложил перед ним три фотокарточки (хотя никто не просил его привозить фотографии!).

На каждой – темноволосая девушка, все разные и одновременно похожие.

– Вот они, все три Мохначенки. Эта вот – Олеся, эта – Оксана, и младшая – Анна, – пояснил Блинский, с удовлетворением откидываясь на спинку стула.

Дутов задумчиво перебирал снимки – это были дочери его конкурента, единственного реального соперника на предстоящих выборах.

– Ну, – спросил как можно равнодушнее, – и где ж они учатся?

– Старшая в педагогическом в Москве, средняя в медицинском в Архангельске, а вот эта, худышка, в Вологодском филиале Сельхозакадемии…

Надо же! Он-то надеялся, что дочери Мохначенко учатся в каком-нибудь одном столичном институте и тогда можно было заподозрить блат, левые связи, или что хотя бы они учатся в каком-то бесполезном вузе, на артисток там или журналисток, так нет – перед ним лежали портреты будущих педагога, врача и агронома! Как нарочно, все нужные и уважаемые профессии, не подкопаешься. И ведь симпатичные девчонки получились у этого урода – ясноглазые, улыбчивые… Видно, что не синие чулки, которым только и остается, что корпеть над учебниками. Нет, абсолютно не за что зацепиться!

Отодвинув карточки, он опять встал и подошел к окну. На душе стало так противно – и оттого, что все так гладко обстоит с этими дочками Мохнача, и оттого, что приходится всем этим заниматься, поручать… А что поделать? Не он диктует правила игры, он просто вынужден заранее готовиться к борьбе, еще до того, как уйдет в предвыборный отпуск. Иначе его запинают. Мохначенко уже сейчас на каждом углу хвастает своими дочками-отличницами, прекрасно зная, что одно из уязвимых мест действующего мэра – его бездетность. В нынешнее-то время, когда кругом только и трубят о демографии… знает, знает, как ударить побольнее.

С ним не станут церемониться, так почему же он так переживает сейчас и краснеет перед Блинским, который к этому моменту закурил, закинув ногу на ногу. Так сложилось, что ему одному изо всей команды дозволялось курить в кабинете некурящего шефа, и он не упускал возможности воспользоваться этой привилегией и от души подымить. А в этот момент и подавно – ему

явно нравилась роль Джеймся Бонда, выполнившего очередное спецзадание. Он мог бы доставить сюда всех трех живьем, была бы команда… вон, даже волосы гладко зачесал.

Дутов с грустью посмотрел в окно – на свой любимый городской пейзаж, исполненный все в тех же синих тонах, как и час назад. Рассветет только к обеду, да и то на пару часов. Ему нравился этот долгий период полярной ночи, когда круглые сутки светят фонари и город принимает немного загадочный вид, когда во тьме исчезают трущобы, растворяются сараи, а вместе с ними и проблемы, которые он так и не успел решить за четыре года. Четыре года… он так свыкся с этим кабинетом на самом высоком этаже, удастся ли его удержать?!

– Какие имена-то у всех… украинские… – задумчиво проговорил он. – И третья, может, на самом деле – Ганна… иностранные почти имена…

На безрыбье можно было обыграть и это. Мохначенко, в отличие от него, коренного северянина, был пришлым. Откуда-то с Запорожья приехал в геологическую экспедицию, да так и остался тут. И покойная его жена тоже была геологом, он вдовел уже лет пять, поднимая дочерей в одиночку, словом, папаша-герой!

– Итак, разъехались по разным городам, ни одна не осталась в Карске с отцом… Они… – он замялся, – они ладили с ним?

– Ты имеешь в виду, не было ли промеж них чего такого? – уточнил несносный Блинский, словно не замечая, что ставит его в неловкое положение.

Намекать на недозволенные отношения дочерей с отцом – что может быть гаже? Однако время сейчас такое, что если ты побрезгуешь покопаться в грязном бельишке, то непременно переворошат твое, затронут Анжелу… Даже трудно стало дышать от этой мысли. Не надо было есть второй бутерброд, он и так располнел за последнее время. Мохнач еще и карикатурами разразится, он на это способен.

– В прекрасных они отношениях, – сказал Блинский (уж не радуется ли он?!) – Пишут каждую неделю письма. Начинают словами «Дорогой папочка!»

– Пишут?! Ты что, добрался до их писем? – возмутился Дутов.

– Что ты, Виктор Викторович! – (Блинский называл его на «ты», но всегда по имени-отчеству). – Я ж понимаю, недозволенные приемчики нам самим же потом выйдут боком! Просто Мохнач опубликовал сегодня одно в своей «Правде Карска». Ты еще не просматривал прессу?

И в самом деле, он столько времени пил кофе, таращился за окно вместо того, чтобы просмотреть газеты… да, впрочем, мохначенковского подметного листа у него все равно не было, его не доставляли в мэрию.

Блинский услужливо подал ему газету, четыре странички небольшого формата.

– Вот, – показал на разворот.

– «Письмо студентки», – прочел Дутов, разложив газету на подоконнике. – «Дорогой папочка, сегодня чудесный день – я сдала зачет по истории края на «отлично»! Я писала курсовую о нашем городе, о замечательных людях, которые там живут, о геологах. Знаешь, папка, я так скучаю по тебе и по нашему Карску! Мечтаю, когда же наконец вернусь, чтобы работать в школе! На зимние каникулы я, как обещала, привезу с собой ребят из нашей группы: Танюшку и Степку, а то я им все уши прожужжала про свой город…»

– Что за бред?! Им что, в этой «Правде», – он брезгливо приподнял кончик страницы, – совсем больше не о чем писать? Какая восторженность! Ясно, что фальшивка – современные девчонки так не пишут! Сейчас вообще не пишут писем! А тут – «Танюшка, Степка»… это же целиной какой-то отдает, коллективизм шестидесятых, как раз когда ее папаша был юнцом! Это он сам и сварганил! И смотри, как втираются – «наш город»! На Украину бы лучше съездила, хохлушка, на историческую родину…

Он раскипятился не на шутку, как и всякий раз, когда к нему в руки попадал очередной экземпляр мохначенковской «Правды». Просто кожей чувствовал, как подбираются к нему, к его кабинету. Оттого-то и выражения не контролирует – случайно вылетела «хохлушка», а это нехорошо. Блинский, вроде, предан ему, однако все равно надо быть осторожней – ведь сам-то он откуда?

– Ни одна из них не вернется в город, вот увидишь, – сказал он, отходя от окна и уже немного успокоившись. – Не пойму только, зачем ему эти дешевые слащавые приемчики?

– А это с дальним прицелом, Виктор Вик…

Блинский не успел договорить – в кабинете вдруг раздался оглушительный звон и грохот.

7

Дутов едва удержался от того, чтобы не упасть на пол, и лишь пригнулся. Поначалу показалось, что это самолет, что, несмотря на маяки, он все же задел крылом здание… секунду спустя решил, что это – выстрел!

Когда разогнулся, первое, что увидел, были выпученные глаза его помощника.

– Что это?! – тупо спросил Блинский.

– Что случилось?! – вбежала секретарша.

Все втроем, разом, они поглядели на дыру в окне – размером с яблоко, нет с большой грейпфрут, с неровными краями… Пробиты были оба стекла, лучами расходились трещины, а вот осколков на полу было немного. Мысленно прочертив невидимую траекторию полета, Дутов перевел взгляд с окна на стол, на котором среди бумаг обнаружился… булыжник!

– Это Мохнач… – тихо сказал он. – Как ты сказал, Алексей? С дальним прицелом? А ведь я стоял у окна, как раз там читал газету! У освещенного окна – прекрасная мишень!

– Да, ты вовремя отошел, реакция – будь здоров! – поддакнул Блинский, который уже пришел в себя и приглаживал ничуть не задетые волосы.

Секунду поколебавшись, Дутов все же взял камень в руки (вряд ли тот, кто запустил его, действовал без перчаток). Повертел, прикинул на вес… откуда взялся камень, размером с детский кулак? Сейчас кругом снег, а летом – только песок… Это ведь не кирпич, а именно какая-то порода, бурая, с вкраплениями, смахивает на гранит… в коллекциях геологов такие образцы бывают. Хорошо, что в этот момент в кабинете оказался Блинский, будет свидетелем.