Людмила Казакова – Стекольщик (страница 7)

Допив безвкусный зеленый чай (точно сено заварено), она прошла в свою комнату, по дороге взглянув на собаку в углу, по-прежнему закутанную в Маринкин свитер. Решила не тревожить ее, раз спит, а на ночь растворит ей в теплой воде таблетку аспирина.

В их двухкомнатной квартире Любови Андреевне принадлежала гостиная.

Но не полностью: посередине на большом столе разложены были выкройки и куски ткани. Дочь была швеей, работала в ателье, а по вечерам подрабатывала шитьем юбок подругам и знакомым. Любовь Андреевна тяжело опустилась на диван, включила телевизор – как раз заканчивался выпуск «Вестей», но вникнуть в информацию не могла… Взгляд рассеянно скользил по коробке с мелками, иголками, застрял на больших портновских ножницах… от всех этих предметов было неуютно. Но что поделать, вторая комнатушка вовсе маленькая, дочь в ней только строчит на машинке. Раскроенные полотнища лежали и висели повсюду, все, как одна, темные и все – больших размеров. Те, у кого фигура в порядке, одеваются на рынке, а толстухи со всего города стекаются к Маринке. Думают, что в прямых черных юбках будут выглядеть стройнее. Она тоже так думала, пока не поняла, что жизнь проходит, а из этой мрачной одежды для полных так никогда и не вылезти…

Слышно было, как Маринка в своей комнате с кем-то болтала по телефону, то ли с подругой, то ли с заказчицей. И так целый вечер, а мать изволь любоваться на ее тряпки, ни одного стула свободного. Как бы замуж ее поскорее выдать! Двадцать восемь девке стукнуло, а никакого жениха на горизонте… Она уж и сама пыталась искать, присматривалась к молодым техникам в аэропорту, любезничала с ними в буфете, измышляя предлоги, чтобы пригласить их домой, ну, починить чего-нибудь. Но потом вдруг выяснялось, что у одного имелась сожительница, а другой после первой рюмки звереет… Как бы ни цапалась она с дочерью, а дебошира ей не пожелает. Достаточно того, что сама нажилась с таким.

Переключила пульт на другой канал, третий… ничего дельного, пусть бы Маринка забрала телевизор к себе, у них бывали скандалы по этому поводу.

Такая же зануда, как и папаша. Внешне дочь была похожа на нее, и полноту унаследовала, зато внутри – ну, чистый Ватрушкин. Такая же каверзная, колючая, всегда с подковырками… Вот правильно делают женщины, которые заводят детей от доноров, хоть потом не будут в своем ребенке узнавать ненавистные черты. А тут каждый раз будто выпирает из родной дочери Ватрушкин со своими гримасами! Больше десяти лет прошло с той поры, как он собрал свой чемодан и, не попрощавшись, уехал в Саратов. Сама-то она вздохнула с облегчением, до того он ее довел, а вот дочка озлобилась и будто мстит ей за то, что не могла сохранить семью, что сама не может выйти замуж, что такая же толстая, как мать, и нарочно на ее глазах жрет сдобу со сливками.

Разложив диван, Любовь Андреевна принялась расстилать постель, попутно мечтая, как славно бы она зажила, если б выдала дочку замуж, за жениха с квартирой (с зятем-то она, уж точно, не уживется), как чистенько было бы у нее безо всех этих катушек и шпулек. Жила бы себе одна, с собакой… Джека! Ведь собиралась дать ей аспирину!

В собачьем углу было тихо. Любовь Андреевна, подобрав полы халата, опустилась на корточки и внимательно пригляделась: Джека, выпростав передние лапы из-под свитера, по-прежнему спала. Видно было, как вздымались ее бока – хоть и слабо, но мерно. И опять не стала будить, может, еще оклемается и без таблетки?

Вернулась в комнату, легла. Умоталась сегодня, а сон не шел… Хотелось есть, и все казалось, что в желудке растопырилась острыми углами галета, съеденная давеча вместо ужина, – точно кусок фанеры. Не-е-ет, эти диеты до добра не доведут, в журналах ерунды понапишут, им лишь бы строчки оплатили, а здоровье людей побоку. И только, вроде, начала засыпать, как снова очнулась – от шороха…

Шуршала, будто, выкройка… Маринка чертит их на жесткой гремучей кальке, может, это она в комнату зашла? Но, нет, дочура не стала бы церемониться и шарить в потемках, включила бы свет. Значит, показалось… И только приготовилась повернуться на другой бок, как шорох повторился. Мало того, сейчас она даже увидела, как чуть светлеющая в темноте бумага поползла вниз, на пол…

– Джека? – позвала она и приподнялась на локте.

Действительно, возле стола шевелилось какое-то пятно… И голубая искорка сверкнула, точно глаз… волчий… что за чушь?! У Джеки обычные коричневые глаза, вовсе не волчьи… Хотела еще раз окликнуть собаку (осознавая, причем, что собаки здесь быть не могло!), но горло перехватило, будто кто сдавил. Она только наблюдала, как пятно, неясных очертаний, вскочило на стул, на котором разложены были заготовки юбок… Чертовщина… Джека, даже здоровая, никогда не лазала по стульям, где уж ей запрыгнуть больной!

И только тогда дошло, что ведь это СОН! Ну да, оттого-то и голос пропал. Словно в доказательство тому, она тотчас очутилась в своем родном буфете, наложила себе полнехонькую, с горкой, миску желтого дымящегося плова, но не успела и попробовать, как пришлось зачем-то лезть в водоем с мутной водой, похожей на кисель… Что-то надо было достать со дна, какой-то мелкий ненужный предмет…

После звонка будильника встала не сразу. Лежа в постели прослушала сводку погоды по радио, оно стояло рядом на тумбочке, обещали все те же сорок. Вспоминала, как погружалась в вязкую воду и как Джека ворошила выкройки… и вдруг из коридора раздался Маринкин крик:

– Все! Сдохла!

Любовь Андреевна поднялась, держась за бок, который точно подключен был невидимым проводом ко всякой беде – тут же заныл. Достала из кладовки большой полиэтиленовый пакет, в который в прошлом году на ярмарке ей упаковали новую шубу. Про этот пакет она еще вчера подумала, что, может, пригодится… Вот и пригодился – вместе с дочерью они уложили в него уже окоченевшую Джеку.

Это даже хорошо, что времени было в обрез. Надо было собираться на работу, и потому некогда было давать волю чувствам – никаких слез,

причитаний, ведь это всего-навсего собака…

Только вот не слушались руки, дрожали, точно с похмелья, когда надо было накрепко, тугим узлом, затянуть пакет веревкой.

Прости, Джека, но теперь уже точно не выберешься, теперь уже навсегда…

5

Все же какой чудный кофе подавали в той крошечной кофейне в самом центре Осло, куда он случайно забрел после брифинга… – вспоминал Виктор Викторович, отхлебывая ту гадость, что сварила секретарша. Что ж, ведь не уволишь ее за это, она прекрасно знает делопроизводство, а кофе…

А кофе можно варить самому. Это будет даже оригинально – мэр города собственноручно варит кофе, а не заставляет обслуживать себя, демократично даже будет. А с другой стороны, – опомнился тут же, – скажут, не так уж он занят работой, этот мэр… Люди, они ведь все превратно истолкуют.

Он подошел к большому, почти во всю стену, окну, откуда открывался вид на площадь с еще не убранным памятником Ленину. Площадь была небольшой, она была точно зажата – с одной стороны детским садом, которому тут явно не место и который пока никак не переселить, а с другой – массивным кирпичным забором, имитирующим кремлевскую стену (плюс с десяток голубых елей, как положено). Забор, как пережиток прошлого, давно пора разобрать, однако он прикрывает собой сараи… эти бельма на лице города, их тоже не так-то просто ликвидировать, как могло бы показаться со стороны. Такой шум поднимется, замахнись кто на них, как, впрочем, на и этого гранитного Ильича…

Виктор Викторович надкусил бутерброд с ветчиной и устремил свой взгляд вдаль – на проспект, который отходил от площади. А уж вот этот вид его по-настоящему радовал. Отсюда, с высоты, проспект выглядел достаточно широким (для такого городка) и обихоженным – светились в утренней синеве фонари, сделанные по его заказу в самом Питере, просматривался четкий пунктир витых оградок… Вот как по команде зажглись окна банка, сам банк пребывал на грани банкротства и уже сдавал часть помещений в аренду, но хоть успел отстроиться, и теперь его тонированный стеклянный фасад придавал улице толику европейского лоска. Прохожих и машин в этот темный и самый студеный час было немного.

Он любил завтракать у себя в кабинете, вот прямо на этом удобном подоконнике, чтобы лишний раз полюбоваться на свои владения с шестого

этажа. Это здание бывшего горкома партии было самым высоким в Карске. На его крыше в темное время суток (а в полярную ночь круглосуточно) светили красные маячки, чтобы заходящие на посадку самолеты ненароком не зацепили его. В последние годы здесь уже понастроили жилых пятиэтажек, но все же и в двадцать первом столетии Карск оставался по преимуществу двухэтажным. Что поделать, вечная мерзлота, в которую непросто забить сваи фундамента…

– Виктор Викторович! – заглянула в дверь секретарша.

Дожевывая бутерброд, Дутов вернулся к столу.

– Там к вам опять этот пробивается… бывший учитель, помните? Румянцев.

Он поморщился. Только этого не хватало. Ни в коем случае нельзя его сюда пускать! Старый хрыч сорвет ему весь график, а у него сегодня как раз такое рабочее настроение.

– Он это… с портфелем? С тем самым?

– Ага, – кивнула она.

Ну, конечно, с бездонным своим портфелем, с которым в прошлый раз ворвался к нему. Точно с таким же его отец когда-то ходил в баню – чего только в нем не помещалось: помимо веника, огромного леща еще и полдюжины бутылок пива! А у этого рукописи – несметное количество, он вывалил их на стол, какие-то таблицы, схемы…