Людмила Казакова – Стекольщик (страница 6)
– Я вот думаю даже съездить туда…
– Куда?
– Да в проклятый этот Синий Бор! – в отчаянии Наташа даже вырвала руку.
– Это же далеко! Немедленно выбрось из головы! – сказала она с теми наставительными учительскими нотками, от которых всегда старалась избавиться. – Не забивай себе голову! – добавила мягче. – Володя… хороший парень, я знаю, я ж его учила. Он был такой… – она напряглась, пытаясь вспомнить о нем что-то положительное, – такой молчун, себе на уме, но ведь это не повод заподозрить его…
Хотела сказать «в предательстве», но осеклась.
– Правда?! – выдохнула Наташа, враз поверив ее словам.
Даже не по себе стало от такого простодушия – ее и в самом деле легко обмануть! А Володька Гнедых, уж кем-кем, а простаком точно не был.
Но вот показались впереди окна ее дома. Третье справа – Димкино, то самое, инвалидное, с фанеркой. Теплым желтым маячком светилось оно в ночи. Занимается… – почему-то растрогалась она, и этот свет настольной лампы мгновенно растопил тревоги о чужих проблемах.
5
Ишь, под ручку пошли! – ухмыльнулась Любовь Андреевна, сворачивая за угол. Как закадычные подружки! Эта вечная советчица Надька – всякой бочке затычка. «У нас учительница биологии, она поможет, сю-сю…» – передразнила ее мысленно. Ходячая скорая помощь, заикнуться не успеешь, как дюжина добрых подсказок тебе наготове. Вот и Наташка за ней увязалась, наверняка, чтобы советоваться, зашушукались сразу. О семейных делах, небось. Видать, не зря ходят слухи про Наташкиного мужа, поговаривают, что в каком-то поселке у него есть женщина, и даже не просто женщина, а целая семья. Так-то. А она, дурочка, нашла к кому обратиться – к Обходимовой! Которая сама-то сроду замужем не была, и сынок-то у нее, всем известно, нагуленный…
Любовь Андереевна темными дворами вышла к аптеке. Может, купить аспирина? Или что-нибудь желудочное? Она ведь давеча наврала про собаку, что заболела. Джека не заболела, она, похоже… умирала.
Еще в воскресенье это была жизнерадостная псина, даже чересчур веселая и приставучая. У нее дурацкая привычка крутиться под ногами, просто колесо, за что ее частенько выгоняли из квартиры. И вот позавчера она как
раз и вернулась с такой прогулки сама не своя, растянулсь на подстилке и не вставала, ко всему безучастная, даже к оленьим косточкам. Никому уж больше не мешала… Любовь Андреевна сглотнула комок в горле.
Стоя у аптечной витрины, она не решалась попросить что-нибудь для собаки. Но ведь это тоже живое существо, и если людям аспирин помогает, то почему бы не дать его Джеке? Тут, может, и пригодилась бы учительница биологии, но времени в запасе, она чуяла, уже не оставалось. Могла ли собака простудиться? Ведь морозы ей были нипочем, она рыскала по окрестным дворам и возвращалась к ночи – всегда довольная, бодрая. Здесь не заведено выгуливать собак, как в больших городах, еще и одевая их чуть не в пальто. К тому же, Джека – помесь лайки, а это выносливая северная порода… Так ничего и не спросив у аптекарши, она купила упаковку аспирина и вышла.
Когда поднималась по лестнице, прислушалась с надеждой – не раздастся ли знакомый лай? Может, отлежалась и сейчас, как обычно, встретит ее? Однако за дверью было тихо, даже когда забренчала ключами, вставляя их в замочную скважину… хоть бы Маринки не было дома, она, вроде, собиралась сходить к подружке.
– Это ты тут копаешься? – спросила Маринка с набитым ртом, выходя из кухни. – Чего не звонишь? Я что, не открыла бы?
– Я думала, ты ушла…
– Куда в такой мороз? Я ж не ты – по танцам бегать!
– Я была на аэробике, не на танцах.
– Это одно и то же. Ну, и что – похудела?
– Перестань хамить… – устало сказала Любовь Андреевна, вешая шубу, эти словесные перепалки с дочерью были для нее привычными. – Поставь-ка лучше чайник.
И сразу прошла к кладовке, возле которой на половичке так же распластанно, точно рыжая шкура, лежала Джека. Та лишь слабо дернула хвостом, увидав ее.
– Ну, как ты тут? – наклонившись, спросила негромко, чтобы не услыхала дочь.
– Скулила, – ответила Маринка, подошедшая сзади в бесшумных оленьих тапках. – И лапы у нее дрожали, как судороги… Слушай, может, нам ее куда-нибудь вынести? Вдруг что-то заразное?
– Куда же вынести? На холод?!
– Ну, не знаю, в подвал какой-нибудь, – пожала плечами Маринка и добавила, – бедненькая…
Притворно, – подметила мать. Не предложив ничего дельного, дочь опять ушла на кухню.
Любовь Андреевна, оставшись с собакой наедине, потрогала сухой горячий нос. Коричневые глаза собаки, не блестящие, как обычно, а уже
будто мутью подернутые, посмотрели на нее с таким страданием, что у самой кольнуло в боку…
– Ничего не поела, – вздохнула хозяйка, глянув на нетронутую кашу в миске.
Она всегда неплохо кормила ее, уж в чем-чем, а в этом она не могла себя упрекнуть. На улицу выгоняла, это да, зато питание – дай бог всякой собаке. Вот вчера, к примеру, даже расстегай с красной рыбой ей принесла! И не какие-нибудь объедки (дорогущие расстегаи, их если возьмут, так и съедят без остатка), а за свои деньги купленный! Как и все северные собаки, Джека больше всего на свете любила рыбу. И когда она выложила перед ней пирог, разломив пополам и щедро вывалив семгу, та обрадовалась, это видно было, и, как в былые времена, схватила и стала жевать… вернее, пыталась жевать, а потом срыгнула… И так виновато поглядела на хозяйку, будто понимала, что та зря потратила деньги.
– Джека, Джеконька, Джекуля… – ей и самой удивительно было слышать от себя такие слова, она гладила соломенную шерсть, ощущая под ладонью неприятный холод, который шел будто изнутри, из-под шкуры, а ведь нос-то горячий, точно кончик утюга!
– Зябнешь? Сейчас я тебя укрою.
Принесла старый Маринкин свитер и укутала им больную, подоткнула под бока. В коридоре чуть сквозило, ну а в комнаты как-то не принято было ее пускать, ведь не какая-нибудь болонка изнеженная…
На кухне все еще сидела Маринка, читая очередной любовный роман и уплетая за обе щеки круассаны.
– Ты только, смотри, не целуйся с ней, неизвестно еще, что за болезнь, – сказала она, выглянув из-за книжки.
– Не могу я, как ты, наплевать, хочется как-то помочь….
Любовь Андреевна налила себе зеленого чаю, полезла в шкафчик за галетами и нечаянно задела пакет со сливками – Маринка и чай, и кофе пила всегда со сливками. Белая густая лужица растеклась по столу.
– Зачем на самый край ставишь? – опередила она дочь.
– Это тебе надо смотреть! – огрызнулась та. – Ты же вон еще и солонку опрокинула! Поссоримся теперь.
И правда, еще и солонку… Все сегодня наперекосяк, на аэробике давеча наскочила на эту Юльку-фитюльку, вот когда начинают сказываться два лишних часа на работе.
– Безо всякой соли поссоримся, с твоим-то языком! Дала бы лучше матери отдохнуть.
– А я чего? Мешаю? Могу уйти…
– Вот и иди…
Дочь вышла с обиженной миной, прихватив пакет с круассанами. Но едва Любовь Андреевна отхлебнула противного зеленого чая (это Юлька
вычитала в своем журнале, что зеленый чай, дескать, тормозит процессы старения), как дочь опять закричала, из коридора.
– Ты че, мать?! С ума съехала из-за собаки?! Зачем мой свитер на нее положила?
– Свитер? Так старый же, ведь не носишь…
– Мне лучше знать, что я ношу! Спрашивать, вообще-то, надо.
Свитер-то ей не нужен, просто нашла повод придраться. Хотя в чем-то она и права, лучше было спросить. Слышно было, как дочь закрылась в своей комнате, продолжая бубнить.
А, может, и правда, все из-за нее, из-за Джеки? Эти промахи, осечки, кто бы мог подумать?! Если бы год назад сказали, что она из-за собаки побежит, на ночь глядя, в аптеку, сделав крюк по морозу, и что будет ей же покупать расстегай с семгой, она бы только посмеялась.
Когда Маринка притащила этого беспородного и уже довольно большого щенка цвета грязной охры, она чуть не выставила ее за дверь. Раскричалась: «На какой помойке ты откопала это чучело?! Не вздумай оставить! Будет шерсть, будет вонь!» Дочь нашла-то его, и правда, на помойке. Какой-то негодяй выбросил щенка в полиэтиленовом пакете, еще и завязав сверху ручки! И вот садист – пакет подобрал попрочней, ослабевшему от голода щенку не удалось его прогрызть. Маринка, проходя мимо переполненного мусорного бака, как раз и увидала наверху этот шевелящийся пакет и догадалась, что не от ветра… Какое-то время щенок, которого назвали Джеком, жил в подъезде на лестничной площадке, они с дочерью лишь подкармливали его. Это было несложно – на объедках из буфета, пока до Любови Андреевны не дошло, что эти пайки могут заметить и соседи, которым только дай повод осудить… И стала запускать собаку в квартиру. К этому времени выяснилось, что найденыш – особь женского пола и к его имени автоматически прибавилась буква «а»…
И к этому же, приблизительно, времени Любовь Андреевна к ней привязалась. А уж как собака прикипела к ней, и говорить нечего! Она встречала ее с работы, неслась во весь опор к входной двери или через двор, если хозяйка заставала ее на улице, – уши развевались на бегу точно два рыжих флажка. Конечно, умная псина соображала, что в сумке для нее припасено лакомство, она жадно съедала все, что ей приносили, даже винегрет… Но все же думалось, что не только съестное радует собаку, а сам ее приход. Ведь никто и никогда не выказывал столько радости, не был так искренне счастлив просто от того, что она приходила…