Людмила Казакова – Стекольщик (страница 14)

считалась чем-то вроде городской достопримечательности. И вот эта достопримечательность вдруг стала выставлять напоказ свой живот. Взбудораженный город судачил о том, что в этом могли быть замешаны только кавказцы, что никто из местных на такое святотатство ни за что не пошел бы.

В октябре родился Димка – черноглазый, черноволосый, шустрый… Днями позже такого же младенца в соседней палате произвела на свет и белобрысая курносая Нина – как брата-близнеца. Ей, падшей учительнице, «любезно» сообщал об этом всякий встречный-поперечный. Поначалу она успокаивала себя, что это какой-нибудь другой рабочий сошелся с дурочкой (в бригаде их было много, и, как южане, они все походили друг на друга). Успокаивала до тех пор, пока Нина-Солнышко не стала привозить к почте на плохонькой коляске своего курчавого чернявого мальчонку с соплями, размазанными по смуглому лицу… Впервые увидев его, она сразу узнала в нем Гагика, и на душе так стало гадко, что сердце зашлось в болезненном приступе – разве ж это не насмешка судьбы?!

Органы опеки вскоре опомнились и ребенка у Нины забрали, отправили в какой-то специализированный детдом. Та несколько дней простояла возле почты без улыбки, растерянная… Многие сочувствовали ей, и лишь она, которая никогда и никому не желала дурного, испытала редкую в своей жизни радость.

Сколько раз порывалась она уехать из Карска! Бывало, придет в ясли, а там ее Димка ползает по полу среди светленьких северных детишек – точно черный барашек. Думала уехать в Краснодарский край, туда, где ее ребенок не станет так выделяться на фоне других, и, стало быть, сам факт греха не будет так выпячиваться… А то вдруг с утроенной энергией кидалась в работу, беря на себя почти все общественные нагрузки, от которых отказывались остальные. Вот тогда-то и превратилась в «Необходимову»… За эти годы она сдружилась, наконец, со многими людьми, и мысли об одиночестве, о переезде посещали ее все реже, пока не испарились совсем. Димка рос смышленым и бойким мальчуганом, никто не задирал его, напротив – он легко и быстро сходился с ребятами. Так иногда прорастает и неожиданно крепко приживается на северной почве южное растеньице…

Как-то летом, когда он уже перешел в восьмой класс, они вместе отправились за морошкой на ближнее болото. В ясном небе совсем низко над их головами пролетел самолет, и она, забывшись, вдруг мечтательно сказала:

– Как я завидую летчикам! Такую красоту они видят сверху!

А Димка, склонившись над своим уже полным бидоном, спросил ломким срывающимся голосом:

– Он ведь работал в Макарихе… это правда?

Она сразу поняла, кого он имел в виду… Было глупо все эти годы надеяться, что в маленьком городишке можно до бесконечности сохранять

тайну. Ей ничего не оставалось, как тихо согласиться:

– Да.

Больше он ни о чем не спрашивал, не допытывал, только посмотрел, будто прямо в душу глянул, своими смоляными, такими нездешними, глазами – он знал! Давно все знал! Она боялась уловить в этом взгляде презрение, но Димка… он просто протянул ей горстку самых крупных оранжевых ягод.

Надежда Евгеньевна закрутила кран с водой – как долго просидела она в ванной? Воспоминанья будто караулят, как их не глуши, а ведь надо составлять планы на завтра. Кто мог предположить, что недолгая беседа со стекольщиком обернется такой тратой времени, разбередит старые раны… Не за горами пенсия, а ей все никак не научиться владеть собой, никак не заглушить инстинкты. С природой тягаться трудно, ведь всякая одинокая женщина примеряет к себе всякого одинокого мужчину.

Вот и сейчас перед тем, как выйти из ванной, она еще раз взглянула на зеркало – с надеждой…

11

Большой пузатый аквариум он поставил на тумбу. Стайка черных юрких рыбок резвилась в голубой воде – точно такие круглые аквариумы стояли в холле отеля на окраине Хельсинки, где он подолгу любовался ими в конце суетных дней, заполненных деловыми встречами. Рыбы успокаивали, и еще тогда он решил, что по возвращении на родину заведет себе таких же. Он легонько постучал по стеклу, и рыбки, названия которых даже не знал, как по команде застыли на секунду… И вдруг, странное дело, или это показалось, или выпуклое стекло так искажало, но они вдруг стали… крупнее, увеличиваться стали прямо на глазах! Как он сразу-то не сообразил, что емкость для них мала. Потому-то и тычутся тупыми мордами в стеклянные стенки, все сильней, все агрессивней и вот… о, боже, разбивают! Водопадом хлынула вода, разлетелись осколки и брызги, а рыбки – нет, теперь уже рыбы, рыбищи – расплываются во все стороны по воздуху, поднимаются вверх и при этом продолжают расти, просто разбухают, будто надувные! Одни под самым потолком разворачиваются, как черные дирижабли, другие пикируют вниз, разевая глубокие беззубые рты… Весь кабинет заполнен ими. Он кинулся к дверям, и стая метнулась за ним, он едва протиснулся сквозь их холодные скользкие бока, едва успел выскочить. Держит дверь плечом, ощущая изнутри мощные толчки и глухие удары…

Тяжело вздохнув, почти застонав, Дутов открыл глаза, приподнялся на локте. Стук продолжался наяву – он доносился из тренажерной комнаты. Это Анжелка… она уже встала. Ее шелковая ночная рубашка соскользнула на пол. Нашарив тапки и накинув халат, он отправился к жене.

И застал ее за любимым с недавнего времени занятием – молотила огромными перчатками по увесистой кожаной груше. Этот далеко не дешевый боксерский набор он привез по ее заказу из последней командировки, и еще пару-тройку воскресений ему предстоит просыпаться под этот стук, пока ей не надоест и она не забросит грушу, как прежде забросила дартс и кегли. Несколько секунд стоя в дверях, он полюбовался на ее хрупкую фигуру – даже за таким брутальным занятием Анжела выглядела изящно и женственно. И ожесточенная гримаса тоже не портила ее, а напротив, придавала облику какую-то незнакомую пряную нотку.

– Доброе утро, злодейка моя! – подойдя к ней со спины, он уткнулся в ее плечо и с наслажденьем вдохнул нежный аромат пота. – Ты, случайно, не знаешь, к чему снятся рыбы?

– К беременности, – не прекращая избивать снаряд, ответила она. – Вон опять пузо какое наростил! Давай-ка садись на тренажер!

– Нет уж, дудки! Сперва выпью кофе, – он дурашливо зашаркал по направлению к кухне, изображая, что спасается от погони.

Зарядив кофеварку и устроившись за широкой барной стойкой, он взял в руки листочек, который еще с вечера оставил здесь. Это был список названий для будущей пышечной. Да, он всерьез увлекся этой идеей, которую подал приезжий стекольщик. И уже разузнал, что дело, действительно, можно будет провернуть в короткие сроки и без особых затрат. Поручил заместителям договориться насчет американского оборудования (оказывается, во всем мире уже давно налажено производство пончиков, или пышек по-нашему), и помещение уже нашли – дышащая на ладан кулинария возле почты. Удобней не придумать, ее уже начали ремонтировать. Блинский набросал варианты названий, вот они: «Колобок», «Одуванчик»… надо вычеркнуть, все какое-то детсадовское, ничего оригинального… «Солнышко»? Блинский что, не знает, что в городе есть всем известная дурочка с таким прозвищем? Заведение сразу на смех поднимут.

Осторожно, чтобы не хлопнуть дверцей, достал из холодильника масло и быстро намазал его на хлеб. Пока Анжела не видит… В названии должно быть что-то летнее, оно должно согревать, как и сами горячие пышки. Ну прямо хоть общегородской конкурс устраивай!

– Опять бутерброды?! Я же запретила, только мюсли! Ты обещал слушаться меня… – Анжела подкралась незаметно. Она уже успела принять душ, щека ее была холодной и влажной, отчего сразу вспомнились рыбы. – Что это? «Ромашка», «Улыбка»… Дутов, ты что – впал в детство?

– Мы открываем пышечную, – он смутился, как если бы признался в чем-то нехорошем. – Еще вчера хотел с тобой посоветоваться.

– Пышечную?! – ее тонкие ухоженные брови взметнулись вверх.

– Ну, да… понимаешь, перед выборами нам нужно провернуть какое-то небольшое, но доброе дельце, так сказать, для души… А то все какими-то котлованами занимаемся, теплотрассами…

– Но почему пышечную?!

– А ты что предлагаешь – суши–бар? Наши люди этого не поймут, а пышки любят все. Это дешево, а значит, демократично. Вот когда я учился в Ленинграде, мы всей группой бегали в пышечную на Желябова… Какие там были пышки, м-м! – даже сглотнул слюну, вспомнив. – Помоги лучше название придумать.

– Ерунда какая-то, – пробормотала Анжела, удаляясь в комнаты. Сейчас будет часа полтора заниматься своими ногтями, а потом столько же читать Лао Цзы.

Все-таки нет у него соратницы, сподвижницы. Дутов сгреб листочки в кулак. Пусть и дальше Блинский решает, а то, и в самом деле, несолидно как-то главе города заниматься такими пустяками.

Сделав пару дежурных звонков и отдав короткие распоряжения насчет текущих дел (его команде нельзя расслабляться даже в выходные), он прошел в тренажерную комнату. Это все Анжелкины выдумки – все эти раскоряченные «Кеттлеры»… А ведь он планировал иначе, когда въезжал в эту просторную квартиру: чтобы помимо гостиной, спальни, кабинета, была бы еще и детская, чтобы непременно была детская вот в этой самой комнате. От этой мысли, как всегда, стало досадно. Ничто в такой степени не разъедало его душу, как то, что у них с Анжелой все еще не было детей… Он взгромоздился на ненавистный велотренажер, установив таймер на двадцать минут, и принялся вяло крутить педали. Если сейчас заглянет жена, обязательно сделает замечание и велит прибавить скорости.