Людмила Казакова – Стекольщик (страница 15)

Сколько раз втайне от нее он заходил в магазины, торгующими всякими забавными и милыми детскими вещичками, во всех европейских столицах, куда приезжали вместе или где бывал один. С каким трепетом прикасался к этим крохотным шапочкам-тапочкам, мысленно примеряя их на несуществующего сына или дочку. Казалось, со временем эти мечты должны были ослабнуть или раствориться вовсе, особенно после третьего выкидыша, что случился у Анжелы прошлой весной, однако ж, нет – желание иметь ребенка обострялось, хуже того, он просто зациклился на этом! И даже работа не всегда спасала.

Доходило до того, он иногда подумывал о разводе – о разводе с той, которая бросила ради него Москву, работу в дизайнерской студии, и, точно декабристка, отправилась с ним в глухую провинцию! Она с ее внешностью могла бы сниматься в кино, позировать для модных журналов, а вместо того связалась с ним, неуклюжим неказистым толстяком, который тогда еще и мэром-то не был, а всего лишь выдвигался на этот пост! Она приучила его одеваться в фирменные вещи (ведь кроме Кардена он и не знал ничего), как

профессиональный дизайнер обставила их новую квартиру да так, что позавидовали бы топ-менеджеры Газпрома! Каким подлым надо быть человеком, чтобы даже позволить себе такую мысль – расстаться, предать и только из-за того, что она не может выносить ребенка. Он ведь и полюбил ее такую – хрупкую, утонченную, почти неземную, даже в боксерских перчатках – трогательную… Он с ожесточением закрутил педали, хоть и без того уже взмок, а таймер, как назло, все не подавал сигнала, хоть бы телефон зазвонил, что ли…

Чем о детях, уж лучше о рыбах поразмыслить… к чему все-таки приснился этот кошмар? Ведь известно, что в сновидениях иногда заложена ценная информация… эти гадины выталкивали его из рабочего кабинета, а стало быть, из мэрии… Ага, и разбили стекло, акулы из команда Мохнача…

Вконец раздосадованный, он все же слез с велосипеда раньше положенного. Как-то не задается нынче день. И выбраться некуда, ведь, если ты мэр, то все мероприятия надо планировать заранее, согласовывать… Подошел к окну и, с опаской отодвинув полоску вертикальных жалюзи, глянул во двор.

Был короткий промежуток относительно светлого времени. Серенький полярный день длится не дольше обеда. По двору мела резвая, но не густая поземка. Можно было бы выйти и расчистить подъезд к гаражу, все здоровее, чем крутить педали стоящего на месте велосипеда, однако особого смысла в расчистке тоже не было: сам он обычно пользовался служебной машиной, а вот жена… она-то любила прокатиться на своей «Вольво», которую он подарил ей в прошлом году. Она тогда как раз в очередной раз забеременела, и на радостях он был готов купить ей все, что угодно. Однако сейчас, накануне выборов, лучше лишний раз не светиться – не появляться на улицах Карска в этой вызывающей серебристой иномарке. Им надо быть сейчас поскромнее, ведь Мохначенко со своими подельниками не дремлет. Этот люмпен знает, как настроить народ. Сколько критики обрушилось на него, Дутова, когда постановили снести ветхие сараи в центре города. Столько помоев вылили тогда на его голову, что от затеи пришлось временно отступиться.

Вон они, эти сараи, слева и справа от его аккуратного кирпичного гаража, безобразные дощатые уродцы. Какая-то тетка выволокла из-за покосившейся, хлопающей на ветру двери мешок и потащила по снегу. Толстуха в пуховике, наверняка на своем веку нарожала детей… и если б он выбрал себе такую, то был бы сейчас многодетным отцом. Даже содрогнулся, представив.

– Дутик! – окликнула его жена. Она редко называла его по имени, только когда сердилась, в хорошем же настроении всегда звала «Дутиком». Он привык к этому прозвищу, находя его даже милым.

– До обеда я хочу прокатиться до речного порта. Пока собираюсь, пойди в гараж и разогрей машину!

– Хорошо, Зая! – послушно откликнулся он.

Ладно, так и быть, пусть последний разочек прокатится, а потом он с ней поговорит, объяснит, что накануне выборов супруге первого лица не годится шиковать. Строгий с подчиненными, тут он плавился, как воск. Не мог, никак не мог отказать ей хоть в чем-то!

-–

Господи, какая тяжесть, просто свинцовая! Только бы пакет не порвался, и веревку надо было потолще взять. Нет, чтоб отдохнуть в свой законный выходной, поваляться перед телевизором на диване, так нет, именно к воскресенью навалились такие вот неприятные дела… После череды рабочих смен она и сама-то выматывается, как собака, а тут на тебе, тащи ее неведомо куда, – расстраивалась и чертыхалась Любовь Андреевна, волоча по снегу тюк с останками Джеки.

Так получилось, что несколько дней издохшая собака провалялась в сарае. А что делать, раз так не вовремя померла, ведь как нарочно выдалось несколько дежурств подряд. После работы бывало уже темно, да и усталость брала свое. Пару дней назад так вдруг заныло в боку, что даже аэробику пришлось пропустить. Вот и откладывала до последнего. Ведь все на ней одной, от родной доченьки подмоги не жди.

Сегодняшнее утро началось, как обычно, со ссоры. К Маринке пришла клиентка за готовым заказом. Та выдала ей юбку, стали примерять – глядь, а юбка-то, вся, как есть, в шерсти… рыжей шерсти! Отряхнув, почистив щеточкой и тысячу раз извинившись, Маринка не стала выяснять отношения при заказчице, но как только за той захлопнулась дверь, тотчас напустилась на мать.

– Ты че?! Мало было моего свитера? Так еще и юбкой чужой укрыла! А ведь я могу лишиться клиентов! Значит, и денег! Ткань дорогущая, итальянская! Кому понравится стирать еще не надеванную вещь!

И понеслась… не слушала никаких объяснений, что собака, очевидно, в предсмертной агонии все же как-то пробралась в комнату. Впрочем, Любови Андреевне, несмотря на явное доказательство, все равно до конца в это не верилось – ну как могла полудохлая собака, у которой уж и лапы отнялись, заскочить на стул, где и оказалась злополучная юбка?

Даже сейчас не по себе стало при воспоминании о той ночи – а если псина тогда сбесилась? У бешеных, говорят, сила до последнего вздоха держится. Могла ведь и на нее, спящую напасть! Грусть, связанная с потерей Джеки,

уже поутихла, и теперь хотелось скорее избавиться от нее, предать земле… Легко сказать, да где ее найти, землю-то, зимой да на Севере? Попробуй разрыть толщу снега, а потом еще продолбить вечную мерзлоту. Мало кому это под силу, а уж тем более ей, пожилой почти женщине с кучей болячек. Бросить в помойку тоже не могла, рука не поднималась, тем более после того, как бедняга столько времени дожидалась в сарае. В помойках роются бродячие собаки, они быстро вытащат и растреплют пакет.

Ей пришло на ум лишь одно место, где можно было упокоить прах несчастой Джеки. Свалка возле бывшей санэпидстанции. Там и по сю пору валялись какие-то склянки, разбитые пробирки из лабораторий СЭС и другой технический мусор, в котором не отваживались копаться даже самые отчаянные бездомные псы. Этими отходами и можно будет завалить сверху труп и, таким образом, как бы похоронить.

Дворами она пробралась к пустынному берегу реки, где на нее, вдобавок ко всему, обрушился шквалистый жгучий ветер… Вконец обессилев, дотащилась до свалки, как раз позади барачного здания СЭС. Оглянулась – не смотрит ли кто, и лишь тогда скинула свою ношу в неглубокую, но довольно широкую яму. Спустилась туда сама. Здесь, и точно, валялись щепки, куски штукатурки и прочий строительный хлам, сваленный после какого-то ремонта. Хорошо, что захватила с собой брезентовые рукавицы…

– Эй, кто тут?

Хриплый и явно враждебный голос раздался сверху. Разогнувшись, она обернулась – на краю ямы стоял парень в телогрейке. Незнакомый, шея замотана шарфом, в руке ведро.

– Я… мусор тут бросаю, – она на секунду замешкалась, прикидывая, послать ли его сразу подальше или отвечать пока по-хорошему. – А ты что, инспектор какой?

– Здесь не помойка! – ответил тот и кашлял пару раз, будто пролаял.

И откуда такой выискался? Ничего, главное, держать себя в руках, в буфете она и не таких обламывала.

– Разуй глаза, а что это, по-твоему? – разгоряченная, она обвела рукой вокруг. – Я ли не знаю, что здесь такое?! Испокон веку тут живу, а чтобы всякий щенок приблудный мне указывал – не бывало такого! А ну, вали отсюда, не мешай!

Само собой, он остался на месте. Мало того, молча и с высоты, которая казалась ей теперь, снизу, не такой уж и малой, глядел на нее нехорошим мрачным взглядом. Не по себе стало – что у него на уме? Видно, что ненормальный, а ведь уже начинает смеркаться…

– У тебя у самого в ведерке-то – что? – спросила уже помягче, для того только, чтобы не пялился так.

Вместо ответа он раскачал ведро и швырнул подальше в яму содержимое, какую-то труху – опилки, осколки, металлические обрезки… И на нее попало

бы, если б не отскочила!

– Ты чего, сдурел?! Обалдуй!

Вот вляпалась так вляпалась, если будет сейчас выбираться, он ее валенком по лицу может пнуть или ведром по башке. С такого станется. А еще, может, велит показать, что в пакете, и неизвестно, что вытворит, когда обнаружит дохлую собаку. Эх, зря не заставила Маринку пойти вместе с ней, вдвоем было бы легче сладить с наглецом.

– Это частная территория, – заявил он вдруг, – принадлежит стекольной мастерской.