– А как фамилия этого деда Матвея, что отдал тебе ноты?
– Зябрин! Матвей Зябрин. Он был родным братом моего прадеда, Василия Зябрина, младшим. Прадед раньше умер, еще до моего рождения. Может, он бы и помнил про ноты… Никого уже из старших родственников не осталось, а молодые не знают, конечно.
Глава 30. Разговор на природе
За всеми этими проблемами: вернувшийся беглый крестьянин, поселившаяся в его доме цыганка и, самое главное, новое музыкальное сочинение, которое зрело в нем долго и было наконец вчера записано – Глинка почти забыл об отъезде. Ранее он собирался пятнадцатого августа оставить Починок и отравиться в Варшаву. Там хотел провести осень и часть зимы – варшавский климат подходил ему больше петербургского, да и жизнь в этом городе была недорога.
Однако как раз неделю назад, вскоре после того, как Мицкие вернули в село беглого крестьянина Ваньку Зябрина, в Починке установилась сухая и теплая, очень приятная погода, какая бывает иногда именно в последние недели последнего летнего месяца. И композитор решил задержаться с отъездом. Тем более что и с Ванькой надо было что-то решать. История его была слишком необычна, чтобы оставить композитора равнодушным.
Последний, рассердивший и взбаламутивший его разговор с беглецом Иваном, после которого Глинка написал «Цыганскую фантазию» – так он решил назвать это сочинение, – происходил девятнадцатого августа.
Сочинение это стало разрешением мучивших композитора после разговора с Иваном мыслей. И Ванька, и Мариула не знали тех компромиссов, на которые вынужден идти любой живущий в обществе человек, жили душой, шли туда, куда душа поведет. Композитор задумался. Это под влиянием их истории он выразил в музыке свободную, открытую миру душу или, по крайней мере, мечту о ней. Потому что в реальной жизни она невозможна – так думал Глинка. Человек связан условностями социальной среды, вынужден заботиться о собственном материальном благополучии, о репутации в обществе. Духовные порывы неминуемо разбиваются о стену этих несокрушимых и основополагающих для человека зависимостей. Свобода возможна только в музыке. Глинка тяжело вздохнул.
Что же делать с Ванькой? «Я мог бы дать ему вольную, – размышлял композитор, – но с Мариулой соединиться ему все равно невозможно. Куда они пойдут? Эта любовь обречена, они погибнут в любом случае. Конечно, Демьян, отец Ваньки, если я ему велю, вынужден будет принять и такую невестку, однако жизнь ее будет незавидна. А главное – вряд ли им удастся укрыться от мести отца Мариулы. Цыгане ее просто так ни за что не отпустят, тем более табор стоит рядом с Починком. Она у них будет как бельмо на глазу, пока не выкрадут».
В таких думах он провел часть ночи, заснул поздно. Во время завтрака был хмур, Стунеевы были тоже не слишком веселы – все, кроме Юли. Юная племянница, которую дядя называл Жюли, несколько разряжала обстановку своим щебетом.
Вскоре после завтрака приехали Мицкие. Встречали их, как всегда, на крыльце. Глинка, удалившийся было в свое «дупло», тоже вышел на шум приближающегося экипажа.
– Погода прекрасная! – воскликнула Лиза сразу после приветственных объятий. – И мы решили проехаться, даже, возможно, пригласить вас на совместную прогулку. И заодно узнать, как наши подопечные, которыми мы вас так неосторожно обременили – беглый крестьянин и его очаровательная цыганка?
Она произнесла это с искренней заинтересованностью и одновременно с иронией.
– Да, романтическая история, – кивнула Маша. – Тут впору вспомнить Карамзина: «И крестьянки любить умеют!»
– И цыганки! – захохотал Дмитрий Стунеев.
– Вот ты смеешься, папа, а вспомни поэму Пушкина «Цыгане»! – горячо и без насмешки заговорила Юля. – Какая там цыганка!
– Так это в поэме, Юленька, а не в таборе! – возразил ее отец. – Искусство одно, а жизнь – другое.
Глинка же ответил на вопрос Лизы серьезно:
– Ванька поправился, выздоровел. Цыганка пока тоже у нас живет. Я ей разрешил за ним ухаживать.
– Мы с Лизой сейчас ехали – так хорошо в поле. Воздух свежий, не жарко, – перевел разговор на другую тему муж Лизы, Александр Никанорович. – Предлагаю всем прогуляться пешком!
Собрались быстро, а шли медленно. Погода и впрямь радовала. Бывают такие ясные дни в конце августа… Шли по дорожке к речке Хмаре. С одной стороны простирался луг. Трава уже начинала кое-где желтеть, но цветов еще было много. Юля их собирала – ромашки, лютики, колокольчики… Девочка то и дело отбегала от дорожки за каким-нибудь красивым цветком. С другой стороны дороги было убранное поле ржи, а за ним виднелся лес.
– Мишель, что же вы с этим беглецом будете делать? Неужели наказывать? – вернулась к разговору Лиза.
– Он уже сам себя наказал своей глупостью, – ответил Глинка. – Так что наказывать не будем. А что будем делать? – Он недовольно пожал плечами. – Отцу вернем. Однако он от цыганки своей не отвяжется, сколько ни бей, а его со всех сторон будут бить. Погубил он сам себя.
Тут вмешалась Юля. Она шла теперь рядом со взрослыми, прижимая к груди букет.
– Дядя, а что, если дать ему вольную? – спросила она.
– За что ж вольную? За то, что сбежал? – вмешалась мать девочки. – Так у нас все разбегутся. Пусть спасибо скажет, что не наказываем.
– Вольная тут тем более ничего не решит, только хуже может сделать, – добавил Глинка. Он говорил больше для Лизы, которая, в отличие от Юли, свое отношение скрывала, но тоже, как он видел, сочувствовала романтической истории. – Получив вольную, он с цыганкой свяжется. Отец его выгонит. И куда они пойдут без кола, без двора? Только нищенствовать. Да и таборные на него зло затаили, вряд ли так оставят.
– Их надо спрятать! – закричала романтическая Юля. – Давайте их спрячем!
– Жюли, никогда не суди о том, чего не понимаешь, – сделал ей замечание отец. И мать кивнула, поддерживая. Но неожиданно вмешался муж Лизы, Александр Мицкой.
– Ситуация интересная с судебной точки зрения. Как председатель уголовной палаты, имеющий опыт даже и в таких делах, могу сказать, что спрятаться в подобной ситуации можно. Только деньги хоть кое-какие надо иметь, и маловероятно, что крестьянину это удастся.
– А не можем ли мы им помочь? – Лиза рассеянно теребила в руке сорванный у обочины колокольчик. – Может, дать им вольную и пусть живут не в Починке, а, например, в Бобырях? Все ж подальше от табора.
Все с удивлением посмотрели на нее, потом на ее мужа. Тот, немного помолчав, ответил:
– В Бобырях слишком близко. От табора тоже рукой подать, узнают скоро. Если б они подальше могли уйти, то, может, и жили б с божьей помощью.
Тема уже заинтересовала всех. Теперь даже с теоретической точки зрения.
– А если в Шаталово? – спросил Стунеев. – Кстати, я мог бы составить протекцию: хорошо знаю тамошнего управляющего, да и с помещиком знаком. Премилые люди.
– Шаталово – уже лучше, – ответил Мицкой. – С шаталовскими у наших крестьян практически нет связи. Если тихо будут жить, то, может, и не узнают здесь про них.
Они уже дошли до реки. Речка Хмара – неширокая и неглубокая, но очень чистая. Воду из Хмары в Починке пьют, не опасаясь вреда от нее. Рыба в Хмаре тоже хороша.
– Нужно велеть, чтоб выловили свежей рыбы к завтрашнему обеду… – задумчиво сказала Марья Ивановна, любуясь стрекозами вокруг прибрежной осоки. – Напомни, Дмитрий, как вернемся.
Глава 31. Сенсация
Потапов позвонил в час дня. Сказал, что провели экспертизу, результат есть. Голос у него был такой торжественный, что Елена Семеновна даже удивилась: никогда прежде Петрович себя пафосно не вел.
– Что случилось-то? – спросила она в трубку. – Подтвердилось с Бером, да?
– Нет, – ответил бывший участковый, – не подтвердилось. – Голос был при этом счастливый, противоречил сказанному. – Давайте встретимся, не хочу по телефону говорить.
Выглядел он веселым, но смотрел загадочно – будто знал, что удивит.
– В правильном направлении мы с вами шли, Елена Семеновна! – начал он радостно (что-то эта фраза напомнила, но Шварц не стала углубляться). – Полуэктов, как экспертизу получил, сразу мне позвонил – даже удивился, что я так угадал. Это ж я его уговорил экспертизу срочную сделать. И подтвердилось. «Ну, Петрович, и нюх же у тебя», – говорит.
Они уже сидели на своей любимой лавочке на Блонье. На этой площадке возле улицы Глинки, напротив филармонии, всегда мало народу. Елена Семеновна молчала – ждала продолжения. И Потапов продолжил.
– Выяснилось, что правы были мы с вами: могли эти ноты быть мотивом для убийства! Потому что цена им не тридцать тысяч, а, может, даже миллион! Это рукопись Глинки! – И он кивнул на каменного композитора, который как ни в чем не бывало дирижировал состоящему из окружающих деревьев оркестру.
– Глинки?! – поразилась Шварц. – А почему же Борисов утверждал, что Бера?!
