– Так там на листочке в уголке написано мелко «Починок», а также название «Цыганская фантазия». Бер этот записывал цыганский фольклор, это известно, и к тому же он был в конце девятнадцатого века владельцем Починка. От деревни недалеко табор стоял, он постоянно записывал. Поэтому, естественно, первая мысль – Бер! А наши эксперты специальными методами обследовали, как криминалистика учит: эта бумага изготовлена в середине девятнадцатого века, а с тысяча восемьсот шестидесятого года уже такая не выпускалась. Почему Бер писал на выпущенной тридцать лет назад бумаге? Известно также, что в Починке за тридцать лет до Бера Глинка жил. Сверили почерк: через интернет образцы получили. Да, почерк Глинки! Его племянница, что ли, за Бера замуж вышла уже после его смерти. Не за музыканта, а за отца его или дедушку, не помню… То есть на девяносто процентов есть уверенность, что Глинка.
– Но кто же мог об этом знать?! – изумилась Шварц. – Кто мог знать, что рукопись Глинки и что она такая дорогая, если даже Денис Борисов, человек в музыкальном отношении очень образованный, ошибся?
– Вот если мы найдем, кто мог знать, мы и убийцу найдем, – вздохнул Потапов. – Тут еще другое интересно: как рукопись в Смоленске оказалась. Глинка, что ли, привез? Если Глинка, есть ниточка к Ирине Ардон: она живет в том доме, где родственник композитора жил. Может, у родственника композитор рукопись оставил…
– Ирина ни при чем, я Ирину с детства знаю! – резко возразила Шварц. Ей не хотелось про Иру плохо думать, ведь она помнила, как Витька ухаживал за ее матерью, актрисой смоленского театра Надей Королевой, как радовались они Ириному рождению – она была поздним ребенком. И как потом все распалось у них из-за ужасного Витькиного характера. Витька тогда вскоре после развода и умер. Надина жизнь тоже недолгой оказалась. Бедная Ирочка рано осиротела.
– С детства – не с детства, это роли не играет. Несерьезно вы рассуждаете, – вздохнул Потапов.
– Как раз серьезно. Я сегодня узнала, где хранилась рукопись, прежде чем попасть ко мне. И не в Починке, и не в Смоленске. Не поверите – в селе Шаталово! – сказала Леля, чтобы уйти от скользкой темы.
И она стала с энтузиазмом рассказывать о встрече с Верой Фогельсон, о ее шаталовских родственниках, вручивших ей рукопись, о происхождении которой они и сами забыли. Неграмотная крестьянская семья… Откуда у них ноты взялись?
Глава 32. Vita nova
Во время обеда на веранде обсуждали события в Европе.
– Во Франции уже поутихло, однако через Германию еще опасно ехать. В этом году и думать нечего о загранице. Если волнения прекратятся к следующей осени, через год я хотел бы опять отправиться в путешествие. Как хорошо мне было в Испании! – мечтательно сказал Глинка.
– Я поначалу боялась, что к нам эта зараза переметнется, – добавила Марья Ивановна, – но, слава богу, у нас такой опасности нет. Император не допустит.
Михаил Иванович тяжело вздохнул.
– В Петербурге разные настроения появились. Не понимаю я этого. Взгляды могут быть любые, я тоже многим недоволен… Но посягать на царя и отечество… Меня оскорбляют самолюбивые и необдуманные речи нынешних молодых людей, их недостойное поведение. Я разлюбил Петербург.
– Приезжай поживи в Смоленске, Мишель, – предложила Лиза.
– Действительно, приезжайте к нам, Михаил Иванович! – поддержал ее муж. – Будем устраивать фортепьянные вечера!
– Нет, в Смоленске зимой тоже холодно и для меня сыровато. Я уж решил провести нынешнюю зиму в Варшаве. Там сейчас спокойно и дешево. И климат посуше. Скоро отправлюсь, вот только здесь дела надо решить. – Глинка помолчал немного и обратился к Стунееву:
– Знаешь, Дмитрий, пожалуй, действительно поговори с шаталовским управляющим насчет покупки небольшого земельного участка для вольноотпущенного крестьянина. Только не вдавайся в подробности, а скажи просто, что вольноотпущенному надо помочь приобрести участок земли. Я этому Ваньке решил дать вольную и денег на землю.
– Документы я оформить помогу, – вставил Александр Мицкой.
– Ну какие там могут быть проблемы, – удивился композитор. – Вольную быстро делают.
– А девушке документы? – поднял брови Александр. – Это почти должностное преступление, но я на него пойду! – И он гордо посмотрел на жену.
Лиза улыбалась ему.
– Миша, если отпускать Ивана и разрешать жениться без воли отца, тогда надо их и обвенчать! – вставила Марья Ивановна. – Чтоб в Шаталово уже повенчанными прибыли. И цыганка тоже чтоб сразу была под фамилией мужа. Зябрины, вольноотпущенные крестьяне, муж с женой, получили надел земли. И весь разговор. Никакой цыганки, а просто чернявая такая девушка уродилась, бывает.
– Как ты думаешь, Лиза, в Бобырях в церкви Покрова Богородицы можно обвенчать? Отец Игнатий ведь не будет рассказывать никому – согласится сохранить в тайне? – обратился Александр к жене.
– Я поговорю с отцом Игнатием, – живо откликнулась Лиза. – Он не болтлив, ему можно довериться. Но крещена ли девушка? И захочет ли она креститься в православие?
– Уверен, что с этим не возникнет сложностей, – кивнул композитор. – Я с ней разговаривал. Она в крепость готова была за своим Ванькой идти! В церковь креститься уж и подавно.
Положение подопечных между тем оставалось сомнительным. Синяки на Ваньке уже зажили, однако парень томился без дела, боялся, что его вернут отцу – так Ульяныч барину доносил. От остальных дворовых скрывали, что беглый нашелся. Мариула тоже сидела взаперти, чтоб никто не увидел ее и не донес о ее местонахождении в табор. Когда Глинка призвал к себе в комнату обоих, они не знали, чего им ожидать, были ко всему готовы. Сообщение обрушилось на влюбленных как неожиданное счастье. Они и не поняли до конца, что произошло – что земля у них своя будет, даже не поняли. Поняли только, что вольную барин дает и обвенчаться предлагает. Оба упали ему в ноги. По лицу Ивана текли слезы. Мариула, более скрытная, лицо сразу спрятала.
Все приготовления были сделаны за неделю. В первый день сентября наряженную в сарафан и повязанную по-русски платочком под подбородок Мариулу и Ванюшку в новой ситцевой рубахе усадили в закрытую карету и повезли в Бобыри.
Отец Игнатий их уже ждал, церковь была пуста. Первым делом крестили Мариулу – нарекли ее при крещении Пелагеей. Крестным отцом стал Михаил Иванович, а крестной матерью Елизавета Алексеевна.
Венчание состоялось чуть позже.
– А это приданое Пелагеи! – Елизавета Алексеевна Мицкая указала на ящики с домашним скарбом и одеждой.
– Спасибо, барыня! – недавно обвенчанные супруги сказали это в унисон, и все заулыбались. – Спасибо! Придется нам еще приходить – не сможем мы зараз такое богатство унести.
– А зачем уносить? – вмешался Глинка. – Я дарю вам лошадь с подводой, на ней и увезете. – И еще один подарок… – добавил композитор, протягивая девушке ноты. – Ты очень хорошо поешь, Пелагея! Жаль, что мало я твоих песен слышал… Но я кое-что записал. И вот написал музыку по мотивам твоих песен. Пусть это у вас с Иваном будет! Вы песни не забывайте… пойте и цыганские, и русские! Не теряйте свою музыку. Пусть эти ноты станут у вас талисманом. И будьте счастливы!
Сразу после венчания супруги отправились в путь. От Бобырей до Шаталова верст семьдесят будет – расстояние не такое большое. Ящики с приданым погрузили на подводу. Ноты бывшая Мариула, теперь Пелагея, бережно, чтоб не помять, тоже уложила в ящик, поверх сарафанов да онуч, прикрыв белым головным платочком.
Уже стоя возле груженой подводы, Иван и Пелагея опять упали в ноги своим благодетелям – благодарили, прощались. И зашагали рядом с подводой. В Шаталове был уже приобретен для них участок земли с небольшой избенкой – на первое время. Дальше-то сами избу построят.
Лошадь барин подарил справную, подвода двигалась довольно быстро, хотя и была нагружена. Пелагея с Иваном тоже бодро шагали. Пыль маленькими фонтанчиками вспыхивала из-под их обутых в лапти ног.
– К вечеру доберемся! – Иван легонько хлестнул лошадку прутиком, чтоб не расслаблялась.
– Доберемся! Не понукай ее, Ваня! – Пелагея сверкнула карими глазищами из-под низко надвинутого ситцевого платка. – Это наша лошадь теперь, поберечь надо!
Глава 33. Подозреваемые
– Так-так, значит, Шаталово… – бормотал Потапов. Глазки-буравчики уставились на Елену Семеновну, ее не видя. – Но пока что это Шаталово нам ничего не дает. Надо уточнить, конечно, бывал ли Глинка в Шаталове, у специалистов спросить. Впрочем, и это мало что даст. Потому что написано на нотах «Починок» – меленько, однако четко. И Глинка в Починке не только бывал, но и жил там подолгу. Вот от этого и надо идти. Давайте рассуждать, Елена Семеновна. Какие у вас есть соображения?
Леля тоже уставилась в пространство невидящими глазами – думала.
– Пока ясно только, что ноты не были привезены Глинкой в дом Ушакова в Смоленске. Они попали в Смоленск уже во второй половине двадцатого века, а до того хранились в крестьянском доме родственников Веры Фогельсон в Шаталове. Эти родственники ничем не примечательны – я Веру вчера расспрашивала. Колхозники обыкновенные, фамилия Зябрины. Погодите, вспомнила! Не сейчас, а давно, когда в школе учились, классе в седьмом, я была у Верки дома, на дне рождения, мы ведь одноклассницы. Там и родители ее были, и бабушка пришла. У Веры бабушка интересная была, со следами былой красоты. Меня заинтересовало, что это по матери бабушка, а нисколько они не похожи. У Веры отец еврей, а мать русская. И у этой русской матери (с вполне славянской внешностью) мать не походила на нее… другой совершенно тип. Я поначалу думала, что это отца Вериного мать, хотя и на него не похожа совсем. У нее внешность была необычная для деревенской старухи: волосы гладкие, иссиня-черные, ни одного седого волоска. А возраст уж за шестьдесят был тогда! Брови черные и лицо слегка скуластое, но тонкие черты. Не славянского, а скорее цыганского типа внешность. И да, она из деревни происходила. Теперь знаю, что из Шаталова.
