Людмила Горелик – Потерянная рукопись Глинки (страница 31)
– Так может, она цыганкой и была? Дед этой Веры, крестьянин из Шаталова, мог ведь жениться на цыганке. Тогда понятнее – Глинка мог ей ноты подарить, потому что музыка цыганская.
– Погодите, сейчас спрошу! – Шварц вынула мобильник.
Вера даже не удивилась вопросу о бабушке.
– Да! – закричала она тотчас. – И на сестру свою она была не похожа! Говорила, что пошла в отца, прадеда моего. Он был такого же типа, чернявый. Мама говорила, дед был похож на Христа, как на картинах его рисуют: глаза большие, лицо тонкое, черная борода…
– А не цыган он был? – в лоб спросила Шварц. Тут уж ей было не до церемоний, убийство надо раскрывать.
И Верка как надо поняла.
– И я! И я ее спросила так же. А она говорит: «Нет, он в Шаталове родился и вырос, местный был, крестьянская семья Зябриных спокон веку там жила, русские были. А почему брюнет… Не знаю, такой уродился. Может, какой цыган в роду и затесался, кто ж его знает…» Так бабушка сама говорила. А чего ты спрашиваешь? Это с нотами связано?
– Связано! Потом расскажу! – И Леля спрятала мобильник в сумку.
Потапов, который слушал по громкой связи, кивнул.
– В общем, понятно. Глинка мог ноты фантазии на цыганские темы какому-то цыгану подарить, а потом они в эту семью в Шаталове попали… но нам это ничего не дает. Давайте с другой стороны заходить. Кто из Дашиного окружения мог узнать, что ноты дорогие? Это ведь недавно выплыло, раньше никто ими не интересовался.
– Тут нам известны только трое. То есть шанс у нас есть. Только трое нотами интересовались. Тот музыкант, Денис Борисов, который утверждал, что это Бер. Славик, который их якобы потерял, а они у него в квартире были. И Ирина, которая вообще в курсе Дашиной жизни была.
– Есть и четвертый, – вставил Потапов после раздумья. – Вы забыли про студента.
– А при чем здесь студент?
– Я присутствовал при допросе в полиции. Он сказал, что дней за десять до убийства говорил с Дашей о нотах. И на другой день написал угрожающее письмо. Полуэктов его собирается разрабатывать.
– Ну что ж – может, и так. А я предлагаю приглядеться к Борисову. Почему он так перепутал? Все же пятьдесят лет между Глинкой и Бером. И дарования разного масштаба. Как же он настолько ошибся? Может, он нарочно сказал Даше про Бера? Что, мол, рукопись не особо дорогая? А сам украсть ее хотел?
– Зачем же тогда вернул? – возразил Потапов, разглядывая ее своими «буравчиками». Он мог просто не возвращать и даже про Бера не говорить. Обычные ноты за триста рублей. Потерял, извини. Вот тебе другие, лучше!
– Действительно, – вздохнула Леля. – Логики нет. Все ж давайте с ним побеседуем. Может, яснее что-то станет.
– Звоните прямо сейчас, договоримся о времени, Елена Семеновна!
– У меня нет его номера. Я с ним не общалась никогда и не видела даже.
– Так что же, опять мне Полуэктова беспокоить? Надоел я уже ему… Да и вообще не хочется раскрывать наш план – если путь неверный, он над нами будет смеяться.
– И не надо Полуэктову! Ира, наверно, знает! Я ей сейчас позвоню. – И она стала набирать номер.
– Ира, у тебя, наверно, есть телефон Дениса Борисова? Вы ж учились почти вместе и интересы общие…
– Дениса? Кажется, был где-то. Хотя ведь мы на разных курсах учились. А общие интересы… Он уже известный пианист, а я студентка, не так много общего.
– Все ж посмотри, девочка!
– Конечно, уже смотрю. А зачем он вам?
– Ничего особенного. Про ноты Дашины хочу кое-что уточнить.
– Вот, нашла! – И Ира продиктовала телефон.
Глава 34. Маленькая ложь Дениса Борисова
Музыкант звонку очень удивился.
– Ноты Даши Леоновой?! – воскликнул он. – Но меня вызывали в полицию как свидетеля. Я уже все сказал, что знаю. И, извините, я не совсем понял, с кем я говорю.
Наверно, любая другая интеллигентная дама здесь смутилась бы и не стала настаивать. Любая, но не Елена Семеновна. Наша замечательная героиня, напротив, крепче сжала телефон в руке.
– Повторю свое имя еще раз: Шварц Елена Семеновна. Я говорю от имени Дашиной матери, Юлия Петровна еще в Смоленске и не уедет, пока расследование не завершится. Я ей помогаю. – Она запнулась, но не от смущения, а от желания «дожать». Что бы такое ему сказать, чтобы он не смог отказаться от встречи? – Мы занимаемся частным сыском! – выпалила наконец она. – Да, частным сыском и сотрудничаем с полицией! О вашем допросе мы, конечно, знаем. В свете открывшихся новых фактов считаем нужным продолжить беседу.
Последнее предложение Шварц произнесла своим фирменным железным тоном. Она редко им пользовалась. Услышав эту интонацию, бывало, самые безалаберные студенты испуганно притихали.
Возможно, пианист испугался тоже. А может быть, его заинтересовало сообщение об «открывшихся новых интересных фактах».
– Ну, давайте встретимся… – пробормотал он. – А куда подойти?
Потапов и Шварц переглянулись: этот вопрос они не продумали. Однако Шварц сориентировалась быстро.
– Можете ли вы прямо сейчас подойти в кафе «Русский двор»? – спросила она строго. – Мы будем ждать вас на открытой площадке.
Потапов и Шварц заняли место за одним из столиков под навесом. Есть обоим не хотелось, взяли только кофе с пирожными.
В тени старых деревьев было совсем не жарко.
– Хорошо хоть, здесь большие деревья сохранились, – вздохнула Шварц. – Совсем город оголили: вырубают и вырубают.
– Да, – кивнул Потапов. – А я вот помню, когда участковым служил на Краснофлотской…
Они были люди одного поколения и могли многое вспомнить. Но договорить бывший участковый не успел: мобильник, лежащий на столе перед Еленой Семеновной, зазвонил.
– Я уже на Блонье, возле «Русского двора» стою. Где вас искать?
Потапов повертел головой. Он видел Борисова на допросе и сразу узнал его. Высокий и худой молодой человек, светловолосый, с покатыми плечами, стоял на аллейке, неподалеку от их столика.
– Оглянитесь направо! – подсказала в трубку Шварц. – И помахала молодому человеку рукой. Он тоже помахал рукой и показал на их столик, потом на помещение кафе, потом опять на столик. Жест был понятен: он тоже возьмет кофе и подойдет.
– Так вот что я говорю, – продолжил Потапов. – Когда участковым был на Краснофлотской (а там, вы помните, частные дома), так нас даже заставляли проводить беседы с домохозяевами, чтобы деревья у домов высаживали! Шла кампания озеленения тогда.
Шварц махнула рукой.
– А теперь вырубают. У нас то одна кампания, то другая – меры не знают.
И только завязался интересный разговор о недостатках современного градоустройства, как давешний молодой человек, концертмейстер Борисов, подошел к их столику с кофе и пирожными на подносе.
– Я три пирожных взял – вдруг вы тоже захотите, – пояснил он.
Пенсионеры замахали руками:
– Нет-нет, нам и одного-то много, нам нельзя, врач не велит.
– А вы вон какой стройный, – с завистью добавила Леля. – Вам и три пирожных вреда не принесут! Вы пейте, а я пока буду говорить. Мы вас позвали, потому что нужна консультация знающего музыканта: обнаружились новые данные – не о самом убийстве Даши Леоновой, а о нотах. Это рукопись не малоизвестного музыканта Бера, а Михаила Глинки! Сами понимаете, что цена другая. И все вытекающие отсюда последствия.
Молодой человек поперхнулся пирожным и закашлялся. Кашлял так долго, что Шварц была вынуждена по спине его похлопать. Потапов все это время на него внимательно молча смотрел.
– А откуда это известно? – спросил пришедший в себя Денис Борисов.
– Полиция произвела экспертизу.
Молодой человек некоторое время ошарашенно молчал, потом выдавил из себя:
– Так ведь ноты же пропали!
– Нашлись! Полиция отыскала ноты и сделала экспертизу.
Елена Семеновна специально несколько исказила картину, усилив роль полиции: так и солиднее получалось, и авторитет полиции поддерживался.
Борисов некоторое время молчал, переваривая новость.
– Вот так неожиданность! – сказал он наконец. Он был даже рассержен. – А почему полиция решила, что это Глинка? Что вообще полиция понимает в музыке?
– Позвольте вначале нам задать вопросы, – остановила его Елена Семеновна. А Потапов спросил:
– Скажите, Денис Владимирович, почему вы решили, что эти ноты записаны музыкантом Бером?
– Видите ли, я интересуюсь историей музыки. Было очевидно, что нотам не один десяток лет и не два. Записана вариация на темы цыганских песен. А на Смоленщине цыганские песни активнее всех записывал и изучал именно Бер. Было у него такое увлечение, он даже статью о цыганских песнях написал. Это происходило давно, на рубеже девятнадцатого и двадцатого веков. И как раз было похоже на то, что ноты столетней давности. И Дмитрий Бер был владельцем сельца Починок под Ельней именно в это время. Сейчас уже этого сельца нет, в войну уничтожено полностью вместе с помещичьим домом и прекрасным садом, который Беры там развели. Но музыкант этот, Бер, там большую часть жизни прожил. А на нотах в правом верхнем углу меленько написано «Починок». Все это вместе указывает на авторство достаточно точно. А почему полиция решила, что Глинка? Глинка, правда, бывал в Починке тоже – Бер ему родственник, – однако он, сколько я знаю, цыганскую музыку не изучал… Да и меньше он с Починком связан, чем Бер, много меньше! Может, полиции просто выгодно ноты дорогими представить?