Людмила Горелик – Потерянная рукопись Глинки (страница 28)

Больной уже на второй день пришел в себя, однако был плох: сильно избили. Цыганка поила его травами, перевязывала раны. Травы и перевязочный материал выдала сестра Глинки Мария Стунеева.

Через неделю мужик оправился настолько, что мог уже разговаривать и даже ходить. Глинка призвал его к себе.

Парень оказался русоволосым, среднего роста. Лицо закрывал большой синяк, не позволяющий оценить его внешность.

– Ну что, Иван, понял теперь, что бегать от барина добром не кончается?! – обратился к нему Глинка. – Если б цыгане тебя не избили, попал бы в полицию – там тоже не церемонятся. Будешь еще бегать?!

Иван молчал, только еще ниже опустил голову.

– Простите, барин! – сказал он наконец. – Нельзя было никак терпеть.

– Что ж такого ты терпеть не мог? – совсем уж строго спросил помещик. – Двор у вас справный, еды хватает, работу требую в меру. Чего ж ты терпеть не смог? Невесту тебе отец нашел хорошую… Женился бы да и жил! А ты сбежал.

Парню было стыдно. Синяк на лице не позволял разглядеть его выражение, но вся поза говорила о муках совести, которые испытывал виновный от слов мягко отнесшегося к проступку помещика. Однако при последних словах он поднял голову.

– Не мог я жениться, барин! Не мог Мариулу оставить! А на цыганке жениться батюшка никогда не позволит мне. И ей тоже за крепостного выйти никак нельзя. Только бечь вместе нам оставалось.

– Ах вот в чем дело! – Глинка сделал вид, что всерьез рассержен. – Тоже мне Ромео и Джульетта! Значит, это цыганка сбила тебя на побег?!

– Нет! – Иван сравнения не понял, а понял только, что Мариулу барин обвиняет, и испугался сильно за девушку. – Она не сбивала. Она, наоборот, говорила: «Потерпи, Иван! Женись, на ком отец велит. Знать, судьба наша такая!». Это я виноват, я не хотел терпеть. Виноват я, барин! Она ни при чем тут.

И он бухнулся в ноги помещику.

«Врет!» – отметил про себя Глинка. А вслух сказал:

– Подумай сам, Иван! Где твой разум был, когда ты с цыганкой связался, да еще бежать с ней надумал? Ну вот подумай: даже если б не поймали вас сразу, что бы вы делали: ни кола ни двора у вас, ни средств к существованию, ни даже паспортов нет! В канавах бы ночевали, под дождем да снегом, просили б Христа ради по деревням. Голые, босые, собаки б вас драли, мужики били… И ты на это хотел променять сытую жизнь в своем доме с молодой женой, ровней тебе?! Понял хоть сейчас, какой дурак ты был?!

Ванька, этот полный дурак, все так же стоя на коленях, поднял на барина вполне разумные глаза.

– Прости, барин! – сказал он с невыразимой печалью (о, композитор чувствовал эти оттенки голоса!). Прости, барин! Только на что ж нам жизнь дадена, ежели мы лишь о сытости думать будем? Это нельзя никак. И Христа ради пойдешь, ежели душа зовет тебя, и о сытости забудешь… Для чего живет человек – это вопрос большой. Навряд ли для сытости. Бог человеку душу дал, от зверя отличая. Для души и живет.

Глинка растерялся. Что он говорит? Не об этом ли он сам смутно догадывался, не смея выразить, предпочитая жить по привычке – как удобно?! В жизни много плохого, тяжелого, нужно думать о ее удобстве, иначе погибнешь. Устраивать жизнь надо. Что говорит этот темный парень, оборванец с синячищем на полморды его зачуханной? За дело его, знать, избили, философа самопального? Дурак! Какой дурак! Так не бывает! Не понимает он ничего! В кандалы его закую – самое ему наказание подходящее будет, беглецу строптивому! Глинка с трудом удержался от поспешного решения.

– Ладно, вставай, иди пока в лакейскую. Сиди там и не выходи никуда, пока я решу, что с тобой делать.

Когда Ванька вышел, композитор повернулся к роялю. Он сидел, запрокинув голову, и слушал, слушал… Музыка зарождалась, но не шла. В дверь постучали.

– Барин, Марья Ивановна велели напомнить, что к обеду пора. На веранде нынче накрыли. Ждут вас.

– Передай, что я не буду сегодня обедать! – ответил композитор.

Вскоре в его комнату вошла озабоченная сестра.

– Что случилось, Миша?

Он только махнул рукой и опять склонился над роялем. Мелодия возникла поначалу легкая и слегка грустная, как весна в этих краях. Маша, послушав минуты три, вышла на цыпочках. Он, положив ноты на край стола, быстро записывал только что рожденную музыку. Опять играл и опять записывал.

Уже смеркалось, когда он устало поставил точку, написал мелко в углу: «Починок» – и сыграл произведение полностью еще раз. Это была история любви крепостного Ромео и цыганской Джульетты – свободная, искренняя и светлая. И конечно, обреченная – потому что он знал: так не бывает.

Глава 29. Откуда эти ноты взялись?

Домой Леля вернулась с Сэнсэем и нотами. Сначала позвонила Потапову, потом принялась кормить кота. Пока кормила, думала: значит, все-таки Славик… Как ловко спрятал! В игрушках у детей. Или все же он не врет и это случайность? Стоял красный как рак и твердил, что детки у него шаловливые, что хочешь уволокут для игр. А девчонки головами мотают, тоже испугались: это Вайт, кричат, принес, мы не виноваты.

Потапов по телефону казался воодушевленным находкой, однако пришел, к ее удивлению, не очень скоро. Оказалось, заходил к Полуэктову.

– Мы с Анатолием решили отдать ноты на экспертизу: действительно ли это музыкант Бер? Молодой человек, концертмейстер Борисов, может и ошибиться. Возможно, это ноты вообще незначительные, рядовой музыкант их писал, двести рублей стоят. А мы вокруг них версию убийства строим.

Он забрал ноты и ушел.

После его ухода Леля загрустила: даже не успела она эти ноты как следует рассмотреть, вспомнить, уже не говоря о том, чтобы сыграть. Подумала-подумала и решила позвонить Вере Фогельсон – той однокласснице, которая ей ноты отдала еще в молодости, в семидесятые годы. Может, Вера что-нибудь помнит о них. Откуда они у нее-то взялись, если она не играет? Сама Леля смутно помнила что-то про родственника. Какой-то родственник отдал Вере ноты или приятель, Леля уже забыла. Что за человек? Может, он жив? Может, что-либо знает про эти ноты? Может, сам их писал, в конце концов!

Телефон искала долго: редко они с Верой перезваниваются. И вообще, в городе ли она, лето ведь. Она еще в прошлом году работала, так что летом могла поехать в отпуск.

Но Вера взяла трубку быстро. И голос был тот же, не изменился.

– Леля? – спросила она сразу.

– А я думала, ты меня не узнаешь!

– Голос тот же, – возразила Вера.

Леля засмеялась.

– И я твой голос узнала! А давай встретимся и проверим визуально – изменились ли. Ты ведь в отпуске?

– Да, в отпуске! Конечно, можно встретиться. А где?

«Значит, Верка еще работает…» – грустно подумала Леля. Сама-то она год назад окончательно на пенсию ушла.

Вера преподавала русскую литературу в университете. Вначале она, помнится, долго устроиться не могла. Но потом защитила диссертацию – и смотри-ка, до сих пор работает.

– Можно у меня. А можно в парке посидеть.

– Давай встретимся возле почты и погуляем или в парке, или на Блонье! Я на воздухе мало бываю, хотя и отпуске, надо больше гулять.

Они подошли к почте одновременно. Помахали друг другу рукой издали.

– А ты боялась, что не узнаем друг друга!

– Если б со школьных лет, так и не узнали бы. А мы ж хоть два-три раза в год да пересечемся где-нибудь.

Леля тяжело вздохнула: со школьных лет могли б и не узнать, это правда. А как быстро время пролетело!

На Блонье в этот час было довольно много народа – люди шли с работы.

Они решили просто посидеть в «Русском дворе» – столики были накрыты на открытом воздухе, под деревьями, и народу там было немного, можно поговорить. Взяли блинчики, чай… Когда обменялись новостями об одноклассниках, Леля перевела разговор на семидесятые годы. Вера стала рассказывать, как работала в техническом НИИ, это до аспирантуры еще было, а Леля вовремя вставила:

– Ты мне тогда еще ноты старинные подарила. Кажется, кто-то из научных сотрудников тебе их дал. Помнишь ноты?

Вера вытаращила глаза.

– Нет! – удивилась она. – Это не из сотрудников. Я в том НИИ и не знала никого толком, кроме девчонок из нашего отдела. А ноты помню, конечно. Кстати, ты не узнала, что за ноты?

– Узнала, конечно, хотя не совсем точно еще. Похоже, что это записи хормейстера Тенишевой Николая Бера, конец девятнадцатого века. Он записывал цыганский фольклор, это известно. А ноты показывают, что еще и обрабатывал, то есть и композиторской деятельностью занимался. Но почему они в Смоленске оказались, ведь Бер жил в Починке Ельнинского района и в Талашкине!

– Леля, так ведь в Смоленск их я привезла! Мне ноты отдал двоюродный прадед незадолго до своей смерти. Тогда же, в семидесятые. Только жил он не в Починке и не в Талашкине. Но в том же краю, неподалеку. В Шаталове! Мои предки со стороны мамы происходят из Шаталова. Совершенно простые, неграмотные крестьяне. И почему-то у них на чердаке завалялись эти ноты! Вот загадка! Дед Матвей – так его все родственники звали – отдал их мне, потому что не знал, что с ними делать. И он сам не знал, почему его отец их хранил. Ведь, конечно, мои деревенские родственники от музыки все были далеки. Куда уж им! Неграмотные, читать не умели. Какие ноты! Дед Матвей думал, что в городе мы скорее узнаем, что это за ноты, поэтому мне их передал. А я тебе отдала, потому что ты музыкальную школу окончила и умеешь играть. Я про Бера даже не слышала. Почитаю теперь, сегодня же посмотрю в интернете. Интересно, почему ж у моих предков эти ноты оказались?! И ведь хранили, даже в войну не сгорели они, к счастью. Прадедов дом уцелел в войну.