Он помолчал немного. Шварц тоже молчала, ждала. Славик вздохнул и выпалил:
– Я из-за нот к ней шел! Я ее ноты, кажется, потерял, найти не могу. Может, я сразу не взял их, у нее забыл – я уже так думаю… Чтоб посмотрела получше, я ей говорил уже. Куда ж они делись иначе?
Шварц растерялась.
– А что за секрет такой – «ноты потерял»? Почему вы сразу не сказали? И зачем вы у нее брали ноты? У вас играет кто-нибудь в семье на музыкальных инструментах?
– Нет, никто не играет! Девчонок тоже решили не учить музыке – слуха у них особого нет, а шума и так много производят. Пусть в обычной школе хорошо учатся – старшая в сентябре пойдет. А говорить я не хотел полиции и сыщику этому, потому что они сразу придираться начнут. Скажут – это мотив преступления. Мол, ноты дорогие потерял и возвращать не хочу. Они и так меня подозревают, подписку о невыезде взяли… А с этими нотами вообще посадить могут. Я и не хотел говорить.
– А почему вы решили, что ноты дорогие? – удивилась Шварц. – Ну, сколько там могут стоить ноты? Двести рублей, триста…
– Они старые. Дашка сказала, тысяч тридцать стоят. На них автограф композитора, малоизвестного, правда. Композитор тот в девятнадцатом веке еще жил, то ли Бим, то ли Бом – забыл, как его звали, Дашка говорила…
Елена Семеновна еще больше удивилась и уставилась на компьютерщика. Подумав, она сказала:
– Тридцать тысяч для нот немало, конечно, но все ж это не такая сумма, из-за которой убивают. Никто б вас и не заподозрил. А зачем она вам ноты дала?
– В цифровой вид перевести. Она хотела, чтоб эти ноты были на компе. У меня есть программа для этого, я ей и раньше ноты на комп переводил. Но те обыкновенные были, а эти старые. И надо ж – потерялись. – Он опять вздохнул.
– А почему вы ей по телефону не могли сказать, чтоб посмотрела – не оставили ли вы ноты?
– Я говорил уже раньше, дня за два до этого, чтоб посмотрела у себя хорошо. Она на меня разозлилась, конечно, что потерял. «Отдавала, – говорит, – забрал ты!» Но потом засомневалась, обещала поглядеть. Я в то утро шел мимо ее двери и решил зайти, лично поговорить по-хорошему. Мол, если не найдутся, если ни она у себя не найдет, ни я у себя – так я ей тридцать тысяч отдам, пусть не переживает. Или, чтоб никому не обидно, на пятнадцать договоримся – ведь может, это она сама потеряла, мы не знаем. Расходы пополам. Мы ж давно знакомы. Она б сама, наверно, предложила. Нет, Елена Семеновна, ну как я мог их потерять – тут один этаж всего пройти по лестнице, я и не заходил никуда… Дома мы все перерыли. Скорее всего, не взял я их. Она предлагала взять, да… Вытащила ноты эти, не буду врать. Но потом мы о чем-то еще говорили, и я их у нее забыл. А она сунула куда-то не глядя, так бывает, когда спешишь. Она уже в училище опаздывала, когда я уходил. Но вы-то хоть понимаете, что не убивал я ее?!
– Никто вас не подозревает. Если б подозревали, посадили бы. Мне кажется, Полуэктов подписку у вас взял просто потому, что так положено, правила такие – ведь вы главный свидетель. И конечно, из-за нот, из-за тридцати тысяч никто убивать не станет – это и в полиции поймут. Так что можете смело говорить правду. А то, когда вы изворачиваться начинаете, как раз подозрительно выходит. – Она задумалась. – И кстати, теперь понятно, почему у Даши на полу книги и ноты лежали из шкафа. Она сама сомневалась, что вы забрали, стала у себя искать. А потом почувствовала себя плохо, прилегла…
За разговором они и не заметили, как вернулась Олеся с девочками. Из прихожей послышались детские голоса и лай собаки, встречавшей их.
– Идите руки мыть! – велела детям Олеся, а потом вошла в комнату.
– Я часть разговора слышала, – сказала она. – Правильно вы говорите, Елена Семеновна. Вот и я ему сказала: когда скрываешь что-то, более подозрительно выглядит, тем более врать он совершенно не умеет. Куда ж эти ноты делись… Я тоже думаю, что Славка у Даши их оставил, забыл взять. С ним такое бывает. – Она посмотрела на мужа с легкой укоризной, но одновременно и с улыбкой.
Славик тоже улыбнулся и растерянно развел руками, соглашаясь.
А Шварц заторопилась домой, где ждал ее уже, наверно, голодный Сэнсэй.
Глава 15. «Ваша жена замуж вышла!»
В Новоспасском Глинка пробыл меньше месяца. Начиналась осень, настроение композитора ей соответствовало. Выход в работе – эта мысль его уже не первый раз спасала. Ему хотелось сочинять: это защищало от тоски. Он работал над оперой «Руслан и Людмила». По ночам ему снились страшные сцены, в которых фигурировали Наина и карлик. Несмотря на хандру, писалось хорошо. Требовалось доработать либретто, и он поехал в Петербург. По дороге сильно простудился. Болеть ему было не внове. Но музыка всегда заставляла болезнь преодолевать.
Вскоре после приезда стало понятно, что роман с Екатериной не закончен. Они скучали друг без друга. В Петербурге возобновилась их интенсивная переписка. Предотъездные размолвки казались забытыми. Оба говорили в письмах о чувствах, которые не проходят и никогда не пройдут. Он рвался к ней в Полтавскую губернию, намечал поездку на лето.
«Невозможно моему нежному сердцу существовать в одиночестве», – пытался он объяснить свои чувства матушке. А она продолжала твердить свое: «Встреча с Екатериной навредит тебе в глазах света. Не только в Петербурге, но и в Смоленске распространяются слухи о твоих незаконных отношениях с Керн. Поездка погубит тебя».
Однако теперь он не обращал внимания на ее возражения. Он твердо решил ехать. «Там, в Малороссии, все, чем привыкло жить растерзанное сердце мое», – писал он другу. Казалось, начинается новый этап – в отношениях с Катей, в жизни… Неужели счастье еще возможно?
Беда пришла, откуда не ждали. В Полтавской губернии Екатерина жила в окружении родственников – многочисленных тетушек и дядюшек. Все они стали убеждать девушку, что брак с Глинкой невозможен, что у этих отношений нет будущего. Они заверяли ее, что она должна забыть свою любовь: это чувство бесперспективно и принесет только горе. Бедная девушка была в отчаянии и бесхитростно написала Глинке о настроениях родственников.
«Я несчастна, Мишель!» – писала она, а он не мог ей помочь. Более того – под влиянием этих сообщений он отложил встречу с Екатериной!
«Хорошо, что я еще не выехал. Мне нельзя теперь ехать в Малороссию! – размышлял он. – Ее родственники станут сплетничать и обсуждать меня. У меня есть опыт светской жизни. Если бы Катрин была одна на свете, я мог бы устроить все наилучшим образом. Но у нее бесчисленная родня! Если я поеду в Малороссию, для меня станет бесчестьем находиться в атмосфере постоянного осуждения ее родственниками. Счастье невозможно».
С собственными родственниками он тоже не был так откровенен, как прежде. Любимая сестра Мари передавала матушке в Новоспасское петербургские слухи о его плохом поведении. Ее муж мягко намекал на необходимость составления завещания.
– Но я еще пока не собираюсь умирать! – возмутился композитор и написал завещание в пользу давней, детских лет приятельницы, бедной и обремененной детьми. – Родственники мои достаточно богаты, они хорошо обеспечены, – объяснил он свой поступок.
«О эти родственники! – метался он ночью в бессоннице. – Вот бич всех чувствительных людей. Мое решение принято: никаких больше связей здесь. Я достаточно натерпелся, с меня довольно! Им удалось отнять у меня все…»
Нервы его были издерганы, он все более уверялся, что никто не сочувствует ему. Матушка и сестры припоминали его веселое времяпровождение у Кукольника, обвиняли в легкомыслии. Однако теперь и дружеские пирушки вызывали у него отвращение: бывшие друзья не понимали его чувств, смеялись над ними. Весь мир был против него.
Выход виделся в поездке за границу. Лучше всего в Париж. Уехать от всех и жить одному! Изучать европейскую музыку, заводить исключительно музыкальные знакомства… В Петербурге ему везде виделись заговоры против него и бесконечные сплетни. Всем было дело до его жизни! Все его осуждали! Он хотел поселиться в теплом климате, в стране, где сосед соседа не знает, и писать свою оперу. Даже сестры казались ему предательницами. Он намеревался уехать и жить за границей один.
Глинка уже начал готовить свой отъезд, однако помешало непредвиденное обстоятельство. Жизнь в очередной раз заставила его пересмотреть намерения, переменить планы.
Его крепостной слуга Яков Ульяныч, тот самый, что некогда увещевал господина не гулять так много с друзьями, не злить тем жену и не губить свой талант, любил собирать городские новости, а потом докладывал их хозяину. Как-то на Страстной неделе, вернувшись с прогулки, он сказал:
– Михаил Иванович, честь имею поздравить!
– С чем, Ульяныч? – удивился Глинка.
– Ваша жена Марья Петровна замуж вышла, – продолжил слуга не без веселости.
Глинка от этой новости замер. Сообщение Якова было первой ласточкой. Новость вскоре приняла отчетливые очертания, стала распространяться.
По городу поползли слухи, что Марья Петровна, не будучи в разводе с Глинкой, обвенчалась с корнетом Николаем Васильчиковым. Николя Васильчиков был молод и сам по себе ничем не знаменит, но чрезвычайно богат. Он имел шестьдесят тысяч дохода (против семи тысяч Глинки!) и принадлежал к очень влиятельной семье. Его родной дядя являлся важным сановником – председателем Государственного совета. Это была семья, которую в наше время назвали бы олигархической. Да, на этот раз Марья Петровна имела основания полагать, что не прогадала. Бракосочетание за большую взятку (десять тысяч!) совершил в уездной церкви священник-пьяница.
