– Что Бродский поэт, мы знаем. Цитата тоже может быть угрожающей. «Еще вспомнишь обо мне!» может расцениваться как угроза. – И вдруг Демин резко повысил голос, выкрикнул громко: – За что вы убили гражданку Леонову?!
Допрашиваемый вздрогнул, цыплячья шея дернулась, плечевые мышцы под майкой напряглись, и без того пухлые губы надулись, на глазах показались слезы.
– Я не убивал! – тоже вскрикнул он, но фальцетом. – Я не убивал и вообще не приходил к ней в тот день! Вы хоть соседей опросите! Я там не был!
– Как вы узнали о смерти Дарьи Леоновой? – уже спокойно спросил Демин. Подозреваемый плакал, пухлые губы кривились, слезы размазывал рукой.
– Я же сказал: ее подруга, Ирка, сегодня утром позвонила.
– Ирина Ардон? – быстро вставил Полуэктов. Не только допрашиваемый, но и Демин посмотрели на него с удивлением.
– Да, – сказал паренек и опять вытер слезы. – Я не знаю, чего она позвонила, мы и знакомы-то с ней мало…
– Она знала ваш телефон?
– Нет, она вначале во «ВКонтакте» со мной связалась, а потом уже созвонились. Она сказала, что у Дашки больное сердце было. Она от этого умерла.
– А вы не знали, что у нее больное сердце? – опять вмешался Полуэктов.
– Нет, не знал, она не говорила. Что мы, старики, что ли, чтобы про болезни разговаривать?! Так, если грипп… И то не обсуждали особо. Мы были знакомы больше года. – Он замолк и минуты две молчал. – Понимаете, мы с Дашей встречались. А весной она как-то от меня отдалилась. – Он вдруг испуганно вскинул голову. – Без причины. Мы не ссорились, вы не думайте! Я то письмо просто так написал – может, она задумается… Причины особой не было. Просто мы накануне столкнулись случайно на Блонье. Давно не виделись. Мы, когда сходимся случайно, разговариваем. Не поссорились мы – чего я ее убивать буду?! Просто встречаться перестали. Разговаривали всегда! – Он опять с отчаянием посмотрел на обоих полицейских.
– А почему решили написать? О чем говорили? – вставил опять Полуэктов.
– Решил написать… – парень задумался. – Именно потому, что нормально разговаривали. Интересно даже. Вроде как друзья. И я подумал: ну с чего вдруг у нас все отношения распались? И написал – может, она одумается или объяснит как-то. – Он опять помолчал. – Это независимо совершенно от разговора было. Говорили так, ни о чем, хотя довольно долго стояли, минут двадцать.
– Про что говорили-то? – решил поддержать начальника Демин.
– Про ерунду всякую. Дашка про ноты какие-то рассказывала. Что у нее старые ноты есть и выяснилось недавно, что это раритет, автограф известного композитора. Я, конечно, композитора этого не знаю… Смешная такая фамилия… Блюм, что ли… Блюм-блюм – вот и музыка, композитор такой. Посмеялись. Я рассказал тоже, что статью у меня взяли в «Смоленскую газету», там платят неплохо, может, устроюсь туда, хорошо бы было… Ну, то есть, что заработок у меня не такой и плохой намечается, намекнул. Появился шанс устроиться в хорошее место после университета. Зря она со мной так. В общем, ничего особенного не говорили. Я ей просто так написал. Угрожать даже не думал, чего я ей буду угрожать? Наоборот. Просто вспомнил. Ну да, действительно написал, что и она меня вспоминать будет. Ведь хорошо мы дружили и расстались без ссоры, почему же ей не вспомнить?
Протокол он подписал дрожащей рукой после внимательнейшего прочтения, а дверь за собой закрыл осторожно и, как показалось обоим полицейским, со вздохом облегчения.
– Ну и что ты скажешь? – повернулся Полуэктов к Демину после того, как дверь была закрыта.
Тот пожал одним плечом (другой рукой протокол в папку укладывал).
– А ничего не скажу. Нюня, конечно. И расчетливый, кажется. Но такие иногда и убивают.
Глава 17. Судебный процесс и новая жизнь
Глинке дело казалось простым. Есть неопровержимые доказательства неверности жены в виде любовных писем и устного свидетельства служанки. Есть свидетели венчания неразведенной замужней дамы с корнетом. Чего же еще? Какие могут быть сложности? Скоро, очень скоро он получит развод и отправится в Малороссию, к Екатерине. То и дело в те первые дни судебных разбирательств он напевал свою «Попутную песню»:
Не воздух, не зелень страдальца манят,
Там ясные очи так ярко горят.
Так полны блаженства минуты свиданья,
Так сладки надеждой часы расставанья.‹…›
Веселится и ликует весь народ…
Нашли и ту захолустную церквушку, где произошло преступное венчание замужней Марьи Петровны с корнетом, нашли и пьяницу-священника, совершившего это действо.
Священник вначале все отрицал. Это не было удивительным: за незаконное венчание ему грозила Сибирь. Однако запись о венчании была сделана в метрической книге его рукой! Как отрицать?! И священник признался: да, был пьян, болен, поэтому обвенчал… за десять тысяч рублей. Подумав, священник добавил, что подкупил его… Глинка!
– Помилуйте! – восклицал композитор в суде. – Откуда же у меня такие деньги?!
Взятка действительно превышала его годовой доход, дать взятку на такую сумму из всех участников тяжбы мог только богач Васильчиков.
Однако и он, и Марья Петровна даже само участие в венчании отрицали, уже не говоря о взятке священнику. Мари плакала.
– Да, я была в тот день в этой церкви. Но какое венчание?! Я стояла и слушала службу. Я ничего не знала. Я думала, что священник просто служит обедню. Это все происки моего муженька. Он решил избавиться от меня таким способом – ведь у него есть любовница.
Юный Васильчиков, красный как рак (ему было стыдно), поддакивал.
– Я просто стоял рядом с красивой женщиной во время церковной службы. Про венчание я впервые слышу.
На другие слушания Мария Петровна не являлась, представляя справки о болезни. Глинка приходил и уходил ни с чем.
Нелюбимая жена-изменщица не напрасно боялась слушаний: Глинка умел держаться на публике много лучше ее и производил значительно более благоприятное впечатление.
Когда судебное заседание через несколько месяцев все же состоялось, искренность Глинки, его красивый голос, его благородная позиция поразили присутствующих. Прекрасно владея собой, он не стал рассказывать о преступлениях жены, но настоятельно просил расторжения брака.
– Я прошу у вас прощения за невольно причиненные вам огорчения, – повернулся он к жене в конце речи.
Она плакала – была растрогана. После заседания они сидели вдвоем в большой приемной суда на софе – обоим это напомнило далекий тысяча восемьсот тридцать пятый год, гостиную в Новоспасском, когда они могли легко и с удовольствием вот так разговаривать, сидя на диване.
Она опять начала плакать. Глинка стал ее утешать.
– Не должно, сударыня, плакать на людях.
И, как прежде бывало, она его тотчас послушалась и вытерла слезы. Глинка тоже был растроган. Он действительно не хотел ее обидеть. Ведь можно уладить дело мирно!
– Послушайте, Мари, – сказал он с чувством, – я не держу на вас зла. Наймите адвоката, он поможет уладить дело. Я сам, когда получу развод, помогу вам со всеми вопросами. И отдам все причитающееся от моего наследства.
Она слушала поначалу внимательно, кивала…
Глинка предлагал не заводить уголовного и полицейского разбирательства. Такой ход дела мог сильно навредить корнету.
– Всего менее я сержусь на него, – говорил Глинка. – Давайте решим дело мирно, между собой. Мне нужна от вас только свобода. Я тотчас уеду в Малороссию…
Вот Малороссию ему упоминать не следовало! Услышав это слово, женщина встрепенулась.
– Вы собираетесь жениться на своей любовнице, вы надеетесь быть счастливым! – Уже без слез и со злобой заговорила она. – А я получу осуждение и наказание в виде «вечного безбрачия»!
«Вечное безбрачие» присуждалось женщине, изменившей мужу. В случае такого наказания она не могла больше выйти замуж официально. Запрет на брак ужасно пугал Марью Петровну, хотя корнет Васильчиков был готов на все – они могли создать неофициальную семью. Однако Марье Петровне для счастья необходимо было блистать в свете, а невенчанный брак такую возможность не предполагал.
Попытка договориться мирно – теперь уже со стороны Глинки – вторично сорвалась. Ни одна из сторон не готова была уступить.
Бракоразводный процесс затягивался. Из Малороссии приходили дурные вести: здоровье Екатерины ухудшилось, ей назначили железистые ванны, которые страшно пугали Глинку: после приема таких ванн умер его друг молодости, и композитор считал их очень вредными. Нервное напряжение последних лет сказывалось и на Глинке, он тоже постоянно болел. К середине лета его состояние немного улучшилось, и он даже задумал съездить в Киев.
Однако внезапно все радужные перспективы рухнули. Поездку не разрешили, адвоката отменили. Дело затягивалось и повернулось не в пользу композитора. Даже знакомства в Третьем отделении не помогли.
