Биографы Глинки полагают, что в судебное разбирательство вмешался знаменитый дядя Николая Васильчикова – член правительства и любимец царя. Возможно, впрочем, на чиновников завораживающе действовало само имя известного государственного деятеля, так что дяде даже не пришлось ничего предпринимать. Как бы там ни было, судебные чиновники вновь начали тянуть резину, выплыли новые статьи и отговорки, препятствующие разводу.
После поворота дела в нежелательную для композитора сторону оно надолго застопорилось. Марья Петровна опять под разными предлогами начала пропускать явки в суд. Это было умелое психологическое давление – она хорошо знала мужа. Глинка с трудом переносил затянувшуюся неопределенность, его нервы были на пределе.
И он решил, что наилучшим выходом для него будет просто отвлечься.
В этот период он снимал маленькую квартирку рядом с квартирой сестры Лизы и много времени проводил у нее. Занимался с Лизой игрой на фортепьяно (она хотела усовершенствовать свою игру), сам много играл на скрипке, также оттачивая мастерство… Позволил себе и небольшую интрижку с крепостной горничной, посланной из Новоспасского с целью учебы у петербургского портного: в Новоспасском требовалась модистка. Эта восемнадцатилетняя девушка была не только хорошенькая, но и веселая. Она часто шутила, приводя барина в хорошее расположение духа.
В успех бракоразводного процесса он верил все менее. Ему казалось, что судебные чиновники подкуплены и бороться с Васильчиковыми, имеющими шестьдесят тысяч годового дохода, невозможно. Екатерина болела, а с ее матерью, Анной Керн, у Глинки вышла ссора. Он считал, что малороссийская родня настраивает мать Кати против него.
Процесс развода прочно застрял на месте, и конца-краю ему не было видно, и постепенно отношения с Екатериной перешли в новую, равнодушную фазу. Письма из Малороссии приходили теперь редко, да и сам он редко писал. Взаимных упреков больше не было, взамен им пришла отстраненность. Глинка догадывался, что некогда пленившая его умом, воспитанностью, красотой девушка больше не верит в возможность построить с ним совместную жизнь. Да и сам он уже не верил. Сумасбродные идеи бросить все и поселиться с Екатериной в маленьком южном городке больше не одолевали его. Матушка права, это было бы глупостью – он окажется виновным в глазах света, а Мария Петровна выиграет процесс. Родня Кати будет презирать его. Он больше ничего не хотел – устал.
В тот период его отношения с Екатериной окончательно изменили вектор. Случилось это почти незаметно. Это не был разрыв и не была даже ссора, подобная предотъездной. Они по-прежнему переписывались, беспокоились о здоровье друг друга. Но оба страшно устали. Надежды на счастье утратились, чувства стали затухать. Они больше не верили в искренность взаимной любви. Летом 1842 года Екатерина Керн приехала в Петербург. Он приходил к ней, они общались ровно, однако без прежней теплоты: ничего друг от друга не ждали. Теперь Глинка ходил к Екатерине не столько ради нее, сколько ради ее подруг. Особенно близко сошелся с веселой, обаятельной, но лишенной каких-либо претензий на постоянство Марией Степановной, тоже уроженкой Малороссии, проживавшей теперь в Петербурге. Они потом всю жизнь переписывались. Отныне его привлекали только такие отношения – без взаимных обязательств или претензий. Жениться он больше не собирался. Главным содержанием его жизни будет музыка – решил он. Это позволяло не заботиться более о бракоразводном процессе, который шел своим чередом, очень медленно.
Устала, по-видимому, и другая сторона. Не выдержав изнурительной жизни на гауптвахте (его отправили туда до окончания судебного процесса) и необходимости постоянно лгать, корнет Васильчиков признался в противозаконном поступке.
Признание, однако, не решило дела. Суд посчитал их связь «недоказанной». Марья Петровна между тем родила дочку.
Глинка подал в Синод апелляцию на десяти рукописных листах. Через год после ее подачи ему разрешили выезд из Петербурга. Он сразу же отправился за границу. «В моем отечестве я встречал одни горести и разочарования – большая часть моих приятелей оказались опаснейшими врагами – не говорю о печальной женитьбе, но и с Малороссией у меня ссора через мать» – такой итог подвел композитор самому грустному этапу своей жизни. Петербург стал ему отвратителен.
Только через шесть лет после подачи заявления брак Глинки будет расторгнут. Он узнает об этом, находясь в Испании.
Каждый участник этого процесса понес жестокое наказание.
Глинка и Екатерина пережили глубокое жизненное разочарование, потеряли веру в возможность счастья. За трудные для обоих шесть лет, пока длился бракоразводный процесс, они утратили страстную привязанность друг к другу: усталость от неоправдывающихся надежд, мелких ссор, взаимного непонимания вылилась в потерю доверия и растущее равнодушие. Оба выгорели.
Марья Петровна была осуждена на «вечное безбрачие» (она, бедная, его так боялась!), а также на длительную – семилетнюю – церковную епитимью. Эта расчетливая и в то же время романтичная женщина ничего не поняла из данного ей судьбой опыта. Она выходила за обеспеченного помещика, преуспевающего придворного композитора и думала блистать в салонах. А получила эгоцентричного гения, чей внутренний мир был недоступен ее мелкотравчатому разуму. Сумев выстоять в этой первой жизненной передряге и даже сделав следующий удачный шаг – покорив богача-корнета, она и этой удачей не воспользовалась. Ей нужно было непременно все и сразу, она мечтала властвовать. И получила, как и следовало ожидать, разбитое корыто.
Судьба Васильчикова была горше всех. Его сослали в Вятский армейский полк, где он через несколько месяцев умер, не достигнув и тридцати лет. Он оставил по завещанию значительную сумму Марье Петровне. По-видимому, его чувства к ней были искренними.
Глава 18. Железная леди Юля
«Бедный котик! – думала Леля, торопливо спускаясь по лестнице. – Бедный Сэнсэй! Бегаю целый день, а он один голодный сидит. Но хорошо, что к Славику зашла… Вот как просто ларчик открывался! Этот растяпа всего лишь ноты потерял, а мы с Петровичем чего только не напридумывали».
Тут она споткнулась и едва не упала, вовремя, однако, за перила ухватилась. Лестницы у них в доме крутые, осторожнее надо.
Проходя по площадке третьего этажа, Шварц покосилась на Дашину дверь: квартира еще опечатана, бумажка болтается. А уже надо думать о похоронах. Когда ж Юля приедет? Как бы не пришлось хоронить без нее.
Выходя из подъезда, Леля едва не толкнула какую-то даму: та стояла прямо под дверью, роясь в сумочке – искала ключ.
– Ой, извините, пожалуйста! – Леля придержала женщину за плечо, чтобы та не упала.
– Ничего-ничего, я сама виновата… – Дама подняла голову.
– Юля!
– Тетя Леля! – узнала и она.
Женщины обнялись.
– Вы от Даши идете? – спросила Юля, быстро отстраняясь. – Как она? Извините, я сейчас спешу, я вам позвоню попозже – встретимся еще!
– Юлечка, подожди, не спеши. – Шварц стала так, чтобы загородить ей проход к подъезду, и взялась за ручку дорожной сумки на колесиках. – Подожди! Там Даши нет все равно! – вдруг выпалила она.
– А в какой она больнице? – спросила Юля настороженно. Взгляд ее изменился, лицо стало очень строгим. «Она всегда была умная девочка, – вспомнила Шварц. – Всегда соображала быстро». Юлю она знала с детства, готовила ее по английскому для поступления в вуз.
– В больнице… – повторила Шварц. – Можно и так сказать. Пойдем, девочка, ко мне. К Даше сейчас все равно не пустят. Пойдем поговорим.
– Спасибо, тетя Леля. Я бы хотела домой для начала. Мне умыться с дороги надо. Я вам позвоню.
– Юлечка, там опечатано. Ты сегодня туда не попадешь, – призналась Леля. И быстро добавила: – Полиция подозревает, что было покушение на Дашу, поэтому опечатали.
– Покушение?! – лицо Юли стало совсем каменным.
– Да, к сожалению. Пойдем поговорим, пообедаем у меня. Я тебе все расскажу. – И Леля сильной рукой сжала Юлину ладонь и потащила и женщину, и сумку на колесиках к своему подъезду. Юля почти сразу перестала сопротивляться, только сумку свою у Лели забрала.
Пока шли, Леля болтала без умолку – отвлекала внимание.
– У меня борщ есть и котлеты, но все вчерашнее, правда. Ты проголодалась, наверно, с дороги? Примешь душ, и пообедаем.
Пока гостья была в ванной, Леля разогрела борщ, включила чайник. Кроме чая заварила успокоительный сбор с мятой и пустырником и, подумав, нашла в шкафчике валерьянку.
– Не надо, тетя Леля! – сказала Юля, входя в кухню. – Уберите валерьянку, а то кот волноваться начал. Я все поняла. Когда вы по телефону звонили, уже тогда почувствовала, но пыталась себя успокоить. А сегодня взглянула на ваше лицо возле подъезда – и поняла окончательно. Не надо ни валерьянки, ни пустырника – у меня посильнее есть средство, третий день уже принимаю, тем держусь. – И она достала из сумочки какие-то таблетки. – Китайские. Хорошо успокаивают, даже спала ночью. Возьмите тоже, тетя Леля, – на вас лица нет. А потом будем борщ есть и чай пить. И вы мне все расскажете.
