Людмила Горелик – Потерянная рукопись Глинки (страница 20)

Все же за три года путешествий композитор окреп, и летом 1847 года нашел в себе силы вернуться. Надеясь на скорое возвращение, он захватил с собой своего веселого испанского компаньона дона Педро.

Глинка взял его на службу еще в первый год пребывания в Испании. Там он был незаменим: служил и переводчиком, и проводником. И с хорошенькой барышней мог познакомить, и музыкален был – умел и петь, и играть на разных инструментах. В России он скрашивал Глинке длинную русскую зиму: и в Петербурге, и в Новоспасском напоминал о солнечной Испании не только песнями и танцами, но и одним своим присутствием. Глинка верил, что они скоро вернутся в Испанию, на эту веселую, как ему казалось, землю.

В Петербурге все было другое. Северная столица в этот приезд еще более разочаровала композитора. После его отъезда многое изменилось – главным образом, настроение людей. Он с трудом привыкал к новому Петербургу. В центре интересов прежде беззаботных друзей Глинки стали новомодные общественно-политические веяния. Друзья разделились на славянофилов и западников. Спорили в этих кружках уже не столько об искусстве, сколько об историческом прошлом и политическом настоящем страны. Глинку, создателя национальной русской оперы, считали теперь славянофилом и приняли в соответствующей группе восторженно.

А он… он был сконфужен. Новое положение не нравилось ему. Он не чувствовал себя своим в славянофильском кружке. Многое в речах людей, считающих его соратником, было ему непонятно и даже казалось смешным. Их вера в единый славянский мир, превосходящий старую Европу, порождала странные фантазии. Известный журналист Булгарин в своих очерках потешался над утверждениями славянофилов, будто «Илиада» и «Одиссея» сочинены в Белоруссии, а Эскулап родился в Польше. Еще более неприятны были ему появившиеся в другой группе – западников – намеки на «извечную русскую отсталость», на отсутствие великого прошлого и необходимость все переменить.

Воспитанный европейским романтизмом, Глинка любил национальные проявления любого народа: русского, испанского, финского – любого. Величие империи также было для него неколебимым – при всей ненависти к петербургским сплетням и интригам, к сырому климату этого города. Он чувствовал себя устаревшим, жить в Петербурге не хотел. Рвался опять в Испанию, но Европа была охвачена революцией. Дальше Варшавы ехать стало опасно.

Глинка наезжал в Варшаву, тогда часть России, ее западный форпост; жил там месяцами, потом возвращался… В течение трех лет, вплоть до отъезда в Германию, откуда уже не суждено ему было возвратиться, композитор вел жизнь между тремя городами: Петербургом, Варшавой и Смоленском. Да, именно Смоленск стал средоточием его душевного надрыва в этот период.

Глава 20. Рукопись музыканта Бера

Хоронили Дашу из больничного морга.

День был теплый, уже с утра припекало. Елена Семеновна с Юлей приехали на такси, чтобы не идти по жаре. Возле двери морга стояла совсем маленькая кучка людей: сокурсники девушки разъехались после сессии, да и не все знали о случившемся. С удивлением Шварц увидела Потапова. Он ей молча кивнул и остался стоять поодаль. Он и на поминки в кафе пришел.

Железная леди Юля держалась стойко. Елена Семеновна от нее не отходила. Но в кафе, увидев, что Юля отвлеклась на разговор с сидящим с другой стороны Потаповым, Шварц обратилась к Ирине.

– Что-то молодых людей совсем нет, – сказала она. – У вас в группе одни девушки?

– Почти, – кивнула Ира. – Есть один парень, но он на каникулы уехал, к родителям в Вязьму. Да и вообще многие разъехались.

– Однако Олег этот, из СмолГУ, журналист, на кладбище был… Сюда только не пришел.

– Ну а чего ему ходить, они с Дашей уже давно перестали встречаться.

Леля кивнула.

– Да, конечно. И еще одного молодого человека я видела, высокий такой. Но он возле морга попрощался с Дашей, на кладбище не поехал.

– Это пианист, в нашем городе довольно известный, Денис Борисов. Странно, что вы его не знаете. Когда мы поступали, он еще студентом был, но про него и тогда уже говорили, что талантливый очень. Сейчас работает в филармонии концертмейстером. Дает и сольные концерты. Это не то, что вы думаете. Они с Дашей мало были знакомы.

– Да-а-а? – протянула Елена Семеновна. – А проститься все ж пришел, молодец какой!

– Ну конечно, они ведь были знакомы. Однако не слишком много общались! – с едва заметным раздражением воскликнула Ира. Помолчала и добавила: – Денис помог Даше идентифицировать ноты. У нее ноты старые были, так Денис, по Дашиной просьбе, выяснил через московских знакомых, что это автограф известного смоленского музыканта Николая Бера, хормейстера Тенишевой. Бер фольклор записывал, ну и, наверно, обрабатывал. То есть нотам уже больше ста лет. Даша хотела их в букинистический сдать, тысяч тридцать, Денис говорил, могут дать.

– Надо будет Юле сказать, – покачала головой Елена Семеновна. – Все ж тридцать тысяч – приличные деньги. Чтоб она те ноты не отдала никому.

Ира кивнула. Больше к теме не возвращались.

«Значит, Ира не знает, что ноты потерялись, – подумала Шварц. – Даша ей не говорила. Тридцать тысяч – не такая сумма, чтобы убивать. Вряд ли из-за нот… Но куда ж они делись? Странная история».

Домой Леля и Юля пошли пешком: от кафе недалеко. Юля еле шла, была очень бледная.

«Бедная, она все еще не в полной мере осознала смерть дочери», – размышляла Шварц. Спутница ее шла молча, шагала тяжело, устало. Она собиралась задержаться в Смоленске еще на неделю, чтобы сходить на девятый день на кладбище. А вообще в родном городе ей теперь делать нечего, вернется на Сахалин, дорабатывать до пенсии. А там… Про то, что будет делать потом, вернется ли в Смоленск, Юля старалась не думать.

– Пора мне в свою квартиру переходить, – сказала она Елене Семеновне, когда они подходили к дому. – Там уже, должно быть, печать с двери сняли.

– Что ты будешь делать одна в пустой квартире? – возразила Шварц. – Поживи у меня до отъезда.

Юля вздохнула.

– Надо хоть посмотреть, что там, сняли ли печать. Зайдем? Ключи у меня есть.

Печати на двери не было, они вошли. Шварц и сама сюда впервые пришла после того памятного дня, когда девушку убили. На сердце стало совсем тяжело, когда увидела неприбранную комнату, пачки книг и нот на полу…

– А кто это вынул из шкафа? – спросила Юля. Она зашла в свою квартиру впервые после приезда. – Кому они были нужны?

– Вот я тоже думаю… Славик говорит, что потерял какие-то ноты Дашины. – Шварц с грустью смотрела на знакомую обстановку. – Может, она их искала… Убирать сейчас нельзя – подождем, пока девять дней будет. Однако посмотреть в этих вынутых пачках старые ноты можно. Нет ли здесь какого-то ключа к ее гибели? Они от руки написаны, девятнадцатого века…

– А, знаю, о каких нотах вы говорите! – воскликнула Юля. Она уже рассматривала содержимое пачек. – Рукописные ноты, старые у нас давно в семье были, маме друг подарил, еще в молодости. Я в школе тогда училась. Даша недавно только узнала, что они ценные. Но убить из-за них не могли! Их цена рыночная все ж не настолько большая, хотя это и раритет. На них автограф смоленского музыканта… – Юля запнулась – Бера! Был такой музыкант – Бер! Одно время служил хормейстером у Тенишевой! Даша мне рассказывала по скайпу про эти ноты. Она удивилась, что они оказались дорогими такими. У нас они просто так валялись: мама не умела играть, а я, хотя и училась в музыкальной школе, потом быстро все забыла, не слишком музыкой увлекалась.

Шварц слушала рассеянно, она тоже перебирала ноты в пачке.

И Потапов в это время занимался историей с нотами. Он ушел с поминок пораньше. Причина была важная – в Управление полиции спешил. Сегодня утром бывший участковый позвонил Полуэктову и узнал, что на пятнадцать тридцать вызван для дачи показаний по интересующему его делу свидетель Борисов. Этот Денис Борисов, пианист, звонил пострадавшей незадолго до ее гибели. Ирина, Дашина подруга, про него говорила, что он насчет нот общался с потерпевшей. Потапову было интересно узнать, что там за ноты пропали – странная какая-то история, хотя вряд ли ноты могли послужить мотивом преступления. Не та у них рыночная цена. Однако чего не бывает… Как-то они очень уж вовремя пропали.

Дошел он до управления быстро – от кафе было недалеко идти. Пропуск на его имя Полуэктов передал на вахту заранее, пропустили сразу. Возле двери в кабинет Полуэктова и Демина сидел молодой человек, вертел телефон в руках. Бывший участковый и не поглядел на него – во время допроса разглядит. Демин на месте отсутствовал, майор предложил ветерану милиции почетное место рядом с собой. Потапов, однако, отказался – сел в уголке, на столе бумаги разложил, будто своим делом занимается, случайно тут.

Свидетель производил приятное впечатление: высокий худой блондин с несколько выдающимся хрящеватым носом, с вдумчивым взглядом светлых глаз, держится спокойно. На вид лет двадцать семь. На вопросы этот Денис Борисов отвечал в меру подробно, не спеша. Не то чтобы думал долго над ответом, просто отвечал обстоятельно. Сказал, что с потерпевшей был знаком несколько лет, познакомились в музучилище. Он учился на последнем курсе, когда Даша поступила, а студенты все друг друга хоть чуть-чуть знают. Более интенсивно, однако, начали общаться лишь недавно, пару месяцев назад. Знакомство не имело личного характера, общались по делу: Даша попросила идентифицировать одну нотную запись, находящуюся в ее владении.