Речь о загранице уже не шла (у Глинки тоже было не так много денег), но выходом казалась Малороссия, откуда была родом мать Екатерины, где жили родственники. Жизнь в Малороссии была недорога, а климат очень хорош для легочных больных. Напомним, что Глинка тоже был подвержен простудным заболеваниям, так что теплый сухой климат был бы полезен всем.
Композитор уже серьезно обижался на свою мать и сестер, противящихся его отъезду с Керн. Вместе с тем он не решался соединить судьбу с Екатериной, не получив материнского благословения. Ему было тридцать шесть лет, он был вполне самостоятельным человеком, имеющим приличный доход (напомним, что мать управляла имением с его согласия). Возможно, он сомневался сам, а предупреждения матери просто падали на благодатную почву…
Мать прислала еще семь тысяч, но ехать не советовала. Аргумент был тот же: он непоправимо навредит себе в глазах света. Нужно дождаться развода и тогда, получив возможность обвенчаться, строить новую семью. «А если появятся у вас, невенчанных, дети, какова будет их судьба?» – вопрошала она.
Екатерина чувствовала себя несчастной. Генерал Керн, который всегда резко возражал против невенчанного брака, к этому времени умер – одно препятствие отпало. Однако Анна Керн, ранее поддерживавшая влюбленных, тоже стала сомневаться в целесообразности проживания дочери с композитором в Малороссии. На что они будут жить? «Вам самому едва хватает содержания, что присылает ваша добрейшая матушка… Сможете ли вы прожить на эти деньги вдвоем?» – спрашивала она.
В конце концов было решено, что Екатерина пока поедет к родственникам в Малороссию с матерью (тоже нуждающейся в лечении климатом), а Глинка приедет к ним позже. Денег у женщин не было, композитор купил им удобную карету для поездки (так всегда его родители поступали, отправляя его в путешествие), отдал им большую часть присланных матерью денег.
Сам он до последнего находился в растерянности. Из Петербурга и ему тоже следовало уезжать. Но какой путь выбрать? В Новоспасское к матушке, за границу одному или в Малороссию с Екатериной? Как витязь, стоял он на развилке трех дорог: направо пойдешь… налево пойдешь… прямо пойдешь…
«Я был не то чтобы болен, не то чтобы здоров: на сердце была тяжелая осадка от огорчений, и мрачные неопределенные мысли невольно теснились в уме», – вспоминал он позже.
Не в силах принять решение, Глинка выбрал уже опробованную четвертую дорогу: он стал вновь посещать компанию Кукольника – проще говоря, загулял. В этой веселой и творческой компании ему хорошо работалось. Он вновь обратился к опере, писал и другое.
Его друг Нестор Кукольник страстно увлекся железной дорогой. Она была построена к этому времени от Петербурга до Царского Села и Павловска. С бешеной скоростью – тридцать километров в час – по ней мчались поезда! Чтобы привлечь публику к небывалому техническому достижению, «воксал» в Павловске стал выполнять роль не только техническую, но и развлекательную. Там хорошо угощали, там постоянно играла музыка – в том числе произведения Глинки.
Глинка с друзьями часто ездили на поезде в Павловский воксал. Под этим впечатлением он написал автобиографический цикл «Прощание с Петербургом» – наиболее известна из него «Попутная песня».
О, этот Павловский вокзал! Через сто лет он – с его музыкой, дымом паровозов, мельтешащей толпой – привлечет другого гения. И странно – настроения столетней давности, мучившие Глинку, его трагические стихи тоже выразят как нельзя лучше:
Нельзя дышать, и твердь кишит червями,
И ни одна звезда не говорит…
Но видит Бог: есть музыка над нами,
Дрожит вокзал от пенья аонид…
Счастье творчества и трагизм жизни смешались для Глинки в то лето. Он не был властен в своей судьбе, он слышал одну музыку, а не страстный голос жизни. Он прощался, прощался… Понимала ли его Екатерина?
В последние дни перед отъездом она часто плакала и умоляла его поехать с ними. Глинка приходил к ней от Кукольника, как когда-то приходил к жене – в легком опьянении: оно позволяло уйти от проблем. К своему удивлению, он опять слышал упреки, некоторые из них даже повторялись! Кати и без того была обижена, злилась на его нерешительность, а тут еще еженощные попойки с друзьями. Упреки продолжались до самого отъезда.
Видимо, именно в этот период между ними впервые пробежала черная кошка: упреки такого рода были Глинке слишком хорошо знакомы. От Екатерины он подобного не ожидал. Утонченная, хорошо образованная, прекрасно воспитанная, она теперь некрасиво, с всхлипываниями плакала и не слышала звучащую в его душе трагическую музыку отказа от счастья. Нет, она не понимала его сомнений, его неверия в себя. Невозможности для него пожертвовать музыкальной карьерой, в конце концов.
Он был вторично «поражен» ею. «Милая Кати, я поражен», – сказал он после первой беседы с Екатериной. И теперь поразился вновь. Именно в этот период их отношения надломились – хотя еще не вступили в новую фазу.
«Идеал мой разрушился – свойства, коих я столь долгое время и подозревать не мог, высказались неоднократно и столь резко, что я благодарю провидение за своевременное их открытие», – написал он одному из своих друзей через месяц после отъезда Катрин: новые впечатления требовали осмысления и вылились в осуждение возлюбленной не сразу.
10 августа друзья его проводили – до последнего дня они думали, что Глинка едет за границу. А он… доехав до Гатчины, встретился с обеими Керн. Он проехал с Екатериной и Анной часть пути в одной карете. В дороге по большей части молчали. Всем троим было грустно. Что будет дальше, не навсегда ли они расстаются? Такие мысли одолевали и Кати, и Мишеля. После Пскова композитор пересел в собственную коляску и направился своей дорогой, в Новоспасское.
Расставание получилось тяжелым, мрачным и немногословным, дорожные впечатления – изнуряюще-унылыми.
Стояла редкая для августа жара. Лошади едва тащились. На каждой станции его держали по три-четыре часа в ожидании новых лошадей. Он добирался до Новоспасского две недели. Глядел в окно на посохшую траву, на опустевшие, ощетинившиеся темной на срезе соломой ржаные поля. Пытался сочинять, но все выплывал найденный в день отъезда мотив из оперы «Руслан и Людмила»:
«О, Людмила, рок сулил нам счастье…»
Глава 14. То ли Бим, то ли Бом
Расставшись с Потаповым, Леля пошла домой. Однако возле своего подъезда не остановилась, а двинулась дальше, обошла разросшийся Пентагон и вышла с другой стороны здания. Ноги принесли ее к Дашиному подъезду. Нужен был ей, конечно, Слава Зайцев.
Открыв подъезд своим ключом, она прошла мимо опечатанной квартиры Леоновых и поднялась на четвертый этаж. Дверь Зайцевых была закрыта неплотно, оттуда слышался лай собаки Заперто не было, однако Леля нажала на звонок. Вскоре выглянул Славик. Выражение лица у него было недоуменное.
– А, это вы, Елена Семеновна! Забыли что-нибудь? Очки?
– Нет, не беспокойтесь, Слава, не забыла. Вернее, забыла не вещь… Вопрос задать забыла! Можно зайти?
Поведение Славика ее смутило; какой-то он напряженный. При чем тут очки? Почему именно очки? Явно болтал заведомые глупости, чтобы успокоиться, что ли? А чего волновался?
– Проходите, конечно! Вопрос – это легче!
Славик балагурил, а сам обдумывал ответ на возможный вопрос: сказать ли правду? Он уже догадывался, о чем она спросит.
Дальше повторилась знакомая Шварц по утреннему посещению этой квартиры процедура: Славик проводил ее в комнату, освободил место на диване: прогнал собаку, переложил на этажерку какие-то компьютерные детали и детские игрушки, усадил на диван гостью.
Сам он уселся в кресло перед включенным компьютером, улыбнулся.
– Олеся с девчонками гулять пошла, так что тихо пока. Спрашивайте, покамест обстановка спокойная.
– Славик, вопрос по вашей специальности. Я в компьютерах мало понимаю, а тут захотелось разобраться. Не люблю чего-нибудь не понимать. Мне стало интересно узнать про программу, что вы поставили в Дашин компьютер. Никогда про такую не слышала, а ваши объяснения показались мне противоречивыми – не поняла я. Что же за неисправность была у Даши в компе? Вы при нас так ловко при помощи вашей программы в него проникли, почту посмотрели – все работало. И тут же сказали, что сложная в том компе поломка, на расстоянии нельзя исправить, затем и к Даше пошли. Но ведь комп работал исправно, мы видели!
Славик слегка покраснел.
– Елена Семеновна, я вам и сам хотел сказать, позвонил бы сегодня. И Олеся меня ругала: «Чего ты врал? Все равно ж докопаются. Хоть Елене Семеновне скажи – может, посоветует что-нибудь». Хорошо, что вы пришли. Программа такая есть, да. Я Дашке давно ее установил – по ее просьбе и чтобы самому удобнее: часто у нее неполадки, все я исправляю. Она мне доверяет… доверяла. Но вчера я к Даше не из-за компа зашел. С ним вообще все нормально, не просила она меня его исправлять.
