Людмила Бешенцева – Ведьмин Род: Избраница Духов (страница 8)

— Завтра к вечеру будем, — сказал Филентий, принюхиваясь к ветру.

— Точно? — спросил Ярополк.

— Князе, надолел спрашивать уже, я кот ведьмовской и никогда не ошибаюсь.

Они развели костёр на вершине — последний костёр перед замком. Ветер здесь был холодный, звёзды — огромные, манящие в неведомую даль.

Василиса сидела, кутаясь в плащ Ярополка (свой она так и не забрала у Златы), и смотрела в огонь. Глаза её золотые блестели — то ли от света, то ли от слёз.

— Мне страшно, — сказала она вдруг.

— Чего твоя душенька страшится?

— Что там, в замке. Что ты узнаешь что-то такое, после чего… — Она замолкла.

— После чего?

— После чего ты посмотришь на меня по-другому.

Он молчал долго. Так долго, что она уже пожалела, что открылась княжескому сыну.

А потом он подвинулся ближе. Обнял её — не за плечи, нет, а взял за руки, холодные, дрожащие, и сжал в своих.

— Василиса, — сказал он, и в голосе его было что-то такое, от чего у неё перехватило дыхание. — Я смотрел на тебя с той самой первой минуты, как увидел у ворот твоей бабушки. Ты шла по снегу босая, коса серебряная за плечом, глаза — как два солнца. И я подумал: вот она. Та, кого я искал. И неважно, кто ты. Ведьма, хоть сама смерть с косой. Важно — какая ты в душе.

— А какая я? — спросила она шёпотом.

— Добрая. Сильная. Та, от встречи с которой хочется самому быть лучше. Горы покарять, да подвиги ратные совершать.

Она не выдержала. Потянулась к нему сама — первый раз за всю дорогу, первый раз в жизни — и поцеловала легко и невинно. Прямо у костра, под звёздами, на ветру, с запахом дыма и горных трав, с дрожью в коленях и стуком сердца, который, казалось, слышала вся гора.

Филентий, сидевший на камне, демонстративно отвернулся к стене:

— Ой, не смотрю. Ой, стесняюсь.

Василиса отстранилась, засмеялась — счастливо, звонко, и стукнула кота по ленивой попе:

— Врёшь ты всё, старый котяра.

— Права, брешу— согласился Филентий. — Но вы мне нравитесь. Оба. Так что целуйтесь дальше, я подремлю.

Они не стали. Сидели рядом, обнявшись, и смотрели, как догорает костёр.

Путники спустились с перевала и шли по узкому ущелью. Стены сжимались, небо превратилось в тонкую полоску. Ветер гулял по каменному коридору, выл, свистел, бросал в лицо песок.

Ярополк рассказывал — не сразу, с паузами, будто вытаскивал из себя каждое слово:

— Владимир — старший. Он умный, хитрый. Отец его любит больше всех. Говорит: «Владимир — князем будет, землю удержит». А Владимир и сам знает. У него уже и дружина своя, и советники.

— А младшенький? — спросила Василиса.

— Лазарь. Он добрый. Слишком доверчивый. Его все обижают. Я его защищаю, когда могу. Но не всегда успеваю.

— А ты?

— А я — средний. — Он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Ни туда ни сюда. Не князь, не дружинник. Так, добавочка к братьям.

— Ты не добавочка, — сказала Василиса.

— Кто же тогда?

— Ты — тот, кто держит их вместе как мед, как смола пихт вековых. Без тебя они рассорятся.

Он остановился, посмотрел на неё. В глазах его было удивление — и ещё что-то, похожее на надежду.

— Ты правда так думаешь?

— Я не думаю, — ответила Василиса. — Я ведаю.

Они пошли дальше. Молча. Но молчание это было другим — не тяжёлым, а тёплым, как пуховое одеяло, в которое закутываешься зимним вечером.

Так они и молчали, каждый в мыслях своих потонул. Ущелье кончилось, начались скалы — голые, серые, с острыми краями. Ветер выл, с одеждой играл, трепал волосы. Василиса шла впереди, Ярополк — за ней. Филентий ковылял сзади, проклинал всё на свете.

— Не понимаю, — сказал он наконец, — зачем я с вами попёрся? Сидел бы дома, на печке, мышей ловил.

— Ты сам вызвался, — напомнила Василиса.

— Глупый был. Мой косяк.

К ночи они развели костёр в расщелине. Не говорили — просто сидели рядом, глядя на огонь. Иногда Ярополк касался её руки — случайно, нечаянно. А она и не убирала, хотя и не сжимала в ответ пальцев.

Филентий спал.

— Я не хочу, чтобы ты умирал, — сказала Василиса вдруг.

Ярополк удивился:

— Я и не собираюсь.

— Ты — смертный. А я… — Она запнулась. — Я ведьма и буду жить долго. А ты — нет.

— Ты меня хоронишь раньше времени, — усмехнулся он.

— Я боюсь, — сказала она. — Боюсь привыкнуть. Боюсь полюбить. Боюсь, что потом будет больно.

Он обнял её — крепко, по-настоящему.

— Пусть будет больно, — сказал он. — Зато сейчас — хорошо.

И она не нашлась, что ответить.

Костер догорал в последний раз, и завтра Ярополка ждала встреча с могущественным злом, ведь он считал так.

10

Ворота распахнулись сами — без скрипа, без лязга, тихо, как по мановению руки.

Они вошли осторожно ступая по камням сомоцветным. За воротами был двор, залитый лунным светом. Посередине — фонтан с прозрачной водой, вокруг — странные деревья с серебряными листьями. Дерева шелестели — не от ветра, а сами по себе, будто перешёптывались, разумом обладая.

— Не отставайте, — сказал Филентий и пошёл вперёд, важно подняв хвост.

Двери в замок тоже открылись сами, приглашая словно гостей дорогих. Они прошли через анфиладу залов — высоких, пустых, с мозаичными полами и фресками на стенах. На фресках были сцены: битвы, пиры, охота и одна, самая большая — на всю стену.

На ней была прекрасная женщина. Чёрные волосы, смоляные, как ночь безлунная, падали до пояса. Глаза — золотые жизнью играющие. Одета в простое льняное платье, босая, с венком из полевых цветов на голове. Она стояла на берегу озера хрустального, и вода расступалась перед ней, и из глубины поднимались тени — духи усопших — и протягивали к ней руки.

Ярополк замер от увиденного. Переводил взгляд с портрета на Василису и обратно, чувствуя загадку, желая раскрыть тайну.

Та же стать была у девы с картины, та же гордая посадка головы,те же золотые глаза. Только волосы — другие светлые, как нити шелкопряда — серебряные, как иней на рассвете, как лунная дорожка на воде.

Он не спросил, кто это и так догадался. Потому что портрет был подписан — вязью, древними рунами, которые он не разбирал, но имя угадывалось само: Варвара.

Матушка ведьмы юной.

Однако на глубокие раздумья времени не хватило в этот момент они вошли в тронный зал.

Своды уходили ввысь, терялись в темноте. В проёмах окон мерцали звёзды и на троне — каменном, древнем, увитом плющом — сидел он.

Кощей Бессмертный.