Людмила Бешенцева – Ведьмин Род: Избраница Духов (страница 10)

— ну, а как иначе, я человек слова. Свадьба была здесь, — сказал Руслан. — В замке нашем. В лунную ночь — такую же, как сегодня. Яблоня в саду цвела — белым-бела, как кисея. Луна светила — ярко-ярко, серебряная дорожка по озеру легла. Венки нам феи плели из цветов ночных — таких, что только при луне распускаются. Гусли сами играли, пели, заливались. И мы стояли под той яблоней, взявшись за руки, и обещали друг другу: пока луна на небе — мы вместе.

— И что, сдержали? — спросил Филентий.

— Каждую ночь сдерживаем, — ответил Руслан, глядя на жену. — Каждую ночь, когда луна высоко, я ей шепчу: «Помнишь клятвы мои?» А она отвечает: «Помню и буду помнить всегда».

Ярополк смотрел на сестру. На её счастливое лицо, на руки, сплетённые с руками Руслана, на то, как она улыбается — не той улыбкой, которой улыбаются гостям, а той, которой улыбаются только самому близкому человеку.

— Счастливы вы, — сказал он, и в голосе его не было обиды — только тихая, светлая грусть.

— Счастливы, — кивнул Руслан. — И тебе того желаем. Только смотри, — он перевёл взгляд на Василису, — она у нас девушка с характером. Обидишь — я тебя и в мире духов найду, и в подземном царстве достану.

— Не обижу, — сказал Ярополк, и в голосе его была такая уверенность, что Василиса покраснела, как маков цвет, и опустила глаза.

— Смотри, — повторил Руслан и подмигнул.

— А ты, доченька? — спросила Варвара, и голос её стал тише, теплее. — Расскажи про своё путешествие. Мы с отцом волновались — не передать словами. Каждую ночь на небо глядели, всё искали твою звёздочку. Блеснёт — и на душе легче. Погаснет — и сердце кровью обливается.

Василиса отставила кубок, провела рукой по серебряным волосам — не спеша, будто в речке их полоскала. Глаза её золотые в свете свечей горели тихим, ровным светом, как два маленьких солнца в пасмурный день.

— Страшно было поначалу, — молвила она, и голос её звенел, как струна. — В мире духов, на поляне у озера зеркального. Вода в нём — чёрная-пречёрная, как бездонная пропасть, как сама ночь. Глянула я в неё — и увидела, как умираю. Как могила бабушкина свежей землёй дышит, как чернь из-под ног ползёт, как небо красным-краснеет, словно кровью налитое.

— Не поминай чернь к ночи, — попросил Филентий, но слушал внимательно, даже рыбу отставил. Уши его двигались, ловили каждое слово.

— Потом мы нашли древо, — продолжала Василиса. — Огромное, выше облаков, выше самых высоких гор. Стояло оно в саду замёрзшем мира духов, и лёд на стволе — толщиной в руку, а в нём трещины, чёрные, как шрамы старые, как рубцы на теле матери-земли. И голос изнутри — слабый-слабый, будто последний вздох, будто свеча на ветру. Звал он меня, молил о помощи. Говорил: «Приди, спасительница, приди, избранница».

— И ты откликнулась? — спросил Кощей, и в голосе его была отцовская гордость и страх.

— Коснулась я коры, — ответила Василиса. — Руки обожгло холодом — до самых костей, до самой крови. Да не убрала. Шепнула слова — те, что бабушка Ядвига учила, те, что от прабабки Адели ей достались, те, что из рода в род передаются, как драгоценность. И лёд пошёл трещинами, зазвенел, запел, а потом растаял вовсе — без следа, без капли, а на его месте — девушка заточена была. Валенсия. Красивая, хрупкая, как берёзка на ветру. Крылья — как у бабочки, большие, светящиеся. Глаза — фиолетовые, как ночное небо в новолуние.

— А потом? — спросила Забава, подавшись вперёд от любопытства.

— Потом была битва, — сказала Василиса. — Охрана напала. Тут-то Яшио и показал себя. Сын Васильи, той, что матушку от смерти спасла.

— Как он? — спросила Варвара, и в голосе её прозвучала тоска по старой подруге.

— А такой он, матушка, — Василиса прижала руку к сердцу. — Сильный, как сто медведей. Верный, как пёс, что хозяина не бросает. Добрый, как сама весна красная. Когда охрана на нас бросилась, он в круг встал, спиной к нам, и мечи из ножен вынул — быстрее, чем глазом моргнуть.

— И что дальше было, сестрица? — спросил Руслан.

— Он танцевал словно, — ответила Василиса, и глаза её загорелись. — Не бился даже — двигался как молния. Мечи в руках его пели, свистели, искры из-под них летели — золотые, синие, красные, как жар-птица крыльями машет. Враги — наземь падали, один за одним, и не могли подняться. А он — ни царапины не получил. Стоял, улыбался.

— Как я в прошлой жизни. — сказал самодовольно Филентий, жмурясь от теплой перинки.

— Пожалуй, ты даже сильнее, — улыбнулась Василиса.

— Что дальше было, ягодка моя? — задала вопрос дочери Варвара.

— А потом пришёл дракон, — Василиса вздохнула. — Трёхголовый. Гордыня. Огнём дышит — небо плавится, как воск на свече. Льдом — земля стынет, трещинами идёт. Ядом — воздух чёрным становится, дышать нечем. Крылья — полнеба закрывают, солнца не видать. Хвост — как сто сосен, шипастый, каждым шипом — по воину.

— И как вы его одолели? — спросил Кощей.

— Я рыбку золотую позвала, — сказала Василиса. — Второе желание загадала: пусть дракон станет человеком. Чтобы не убивать его из-за жестокости духов, а спасти. Чтобы страх и злоба ушли из его сердец, а осталась лишь память — как страшный сон, что забывается на рассвете.

— И стал гордыня человеком? — спросил Ярополк, хотя знал, но хотел, чтобы она не прирывалась.

— Стал, — кивнула Василиса. — Девицей. Волосы чёрные, как смоль, глаза алые, как кровь. На коже — чешуйки, блестят при луне, как рыбья чешуя. Нагая, дрожит, не понимает, где она, кто она, что случилось. Я ей свою накидку дала — тёплую, бабушкину. И сказала: «Не бойся, милая. Ты теперь — человек и никто тебя не тронет».

— Эдакое чудо, а она? — спросила Забава.

— Гордыня заплакала, — тихо сказала Василиса. — Впервые за тысячу лет и сказала: «Спасибо, сестрица».

— Потом явился Карачун, — добавил Филентий, потому что он главным зачинщиком и был.

— Пришёл, — согласилась Василиса. — Старый, злой, с глазами-дырами. Вместо глаз — две пропасти, в них ни звёзд, ни света, только тьма. Он поднял посох — и холод хлынул такой, что кровь стыла в жилах, что сердце замирало, что птицы на лету замерзали и падали камнем вниз.

— И ты? — спросил Кощей тревогой пылая.

— Я третье желание загадала, — сказала Василиса. — Рыбку позвала и прошептала: «Пусть Карачун перестанет быть злым. Пусть каждый новый год приходит к людям, дарит подарки, детей радует. Пусть метели не злые кружит, а добрые. Пусть дети его не боятся, а ждут. И не будет этому конца».

— И что сотворилось чудо? — спросил Руслан.

— А то, — усмехнулась Василиса. — Посох у него из рук выпал, рассыпался ледяной крошкой. Борода выросла — белая, пушистая, как снег. Мешок с подарками появился — откуда ни возьмись и ушёл он в ночь.

— Вот это поворот, — присвистнул Руслан.

— Судьба, — сказал Кощей. — Она любит шутить.

— А Яшио? — спросила Варвара. — Что с ним стало?

— Он Злату — ту самую девицу-дракона — в свой лес увёз, — ответила Василиса. — В дом, где тихо, где никого нет. Сказал: «Никто тебя там не тронет. Я буду рядом». И она пошла за ним. Сама. Без уговоров, без страха.

— Хороший парень, — сказал Кощей. — В мать.

— В мать, — согласилась Варвара, и в глазах её блеснула слеза. — Надо будет навестить их. Давно я с Васильей не видалась.

— Позвать? — спросил Кощей.

— Позвать, — кивнула Варвара. — Но не сейчас. Сначала пусть наши дети своё счастье найдут.

Она посмотрела на Василису и Ярополка, и те оба покраснели, как алая вишня наливная.

Пока молодёжь говорила — Руслан что-то шептал Забаве, Василиса перебирала в пальцах край скатерти, Ярополк смотрел на неё, как на чудесный цветок красоты неземной, — Кощей и Варвара отошли к камину. Встали в уголке, за колонной, чтобы не мешать, но чтобы видеть всех. Огонь в камине плясал, бросал тени на их лица, делал их моложе и теплее.

— Слышал? — тихо спросила Варвара, касаясь его руки. — Как она рассказывала. Про дракона, про Карачуна.

— Слышал, — ответил Кощей. — Горжусь ей.

— И только?

— Ещё боюсь за неё. — Он сжал её ладонь. — Ты видела, как она на него смотрит? Как светится вся, когда он рядом?

— Видела. Как я на тебя когда-то.

— И как же ты на меня смотрела?

— Как на солнце красное, — сказала Варвара. — Даже когда ты меня гнал. Даже когда пугал. Даже когда говорил: «Уйди, не моего ты роду-племени». А я знала: ты — мой. И никому тебя не отдала.

— А он — её? — Кощей кивнул в сторону Ярополка.

— Похоже на то, — кивнула Варвара. — И он — хороший. Смелый. Не испугался, когда узнал, кто её отец. Меч не пустил в пляс. Руку не отнял. Смотрит на неё — и не надышится.

— Это потому, что он её любит, — сказал Кощей. — Любовь сильнее страха.

— Ты это по себе знаешь?

— По себе, — согласился Кощей. — Я тебя боялся больше, чем всей нечисти лесной, а всё равно не смог прогнать. Каждый раз, как ты уходила, я сам себе не находил места. По стенам лез, на звёзды выл.

— И рад теперь моей настойчивости?

— Каждый день радуюсь, — ответил Кощей. — Каждую ночь настойчивости поражаюсь твоей. Каждое мгновение теперь рядом быть желаю.

— Тогда не бойся за неё, — сказала Варвара. — Она сильная. Упрямая. Вся в меня.

— Вся в тебя, — усмехнулся Кощей. — И в Ядвигу. Две ведьмы одной крови.

— Больше, — поправила Варвара. — Если считать всех после Адель.

— Много вас жизнь прожило тркдную, — согласился Кощей. — И все — с характером народились. Как железо, что не гнётся, да не плавится.