Людмила Бешенцева – ТОТЕМ (страница 7)

Он что-то быстро заговорил, и в его голосе слышалась паника. Нацумэ не понимала слов, но уловила интонацию — смущение, растерянность, и что-то ещё, тёплое, от чего его сердце билось быстрее под её ладонью. Она заглянула в его лицо и увидела, что он старательно смотрит куда-то в сторону, избегая встречаться с ней взглядом.

Она засмеялась.

Смех получился хриплым, неуклюжим — она ещё не умела смеяться по-человечески. Но этот звук заставил его вздрогнуть и всё-таки посмотреть на неё. В его глазах читалось такое неподдельное изумление, что Нацумэ засмеялась снова, уже громче, и этот смех эхом разнёсся по ночной поляне.

Он что-то пробормотал, стаскивая с себя верхнюю одежду и накидывая ей на плечи. Ткань пахла им — снегом, хвоей, рябиной, — и Нацумэ зарылась в неё носом, довольно заурчав. Он снова покраснел, на этот раз до самых корней волос, и резко отвернулся, принимаясь возиться с костром, хотя тот и так горел ровно.

Нацумэ осталась сидеть, закутанная в его одежду, и смотрела на свои руки — человеческие руки с тонкими пальцами и розовыми ногтями. Она пошевелила пальцами, и они послушались. Это было странно. Непривычно. Но любопытно.

Она провела ладонью по лицу — нос, губы, щёки. Всё было гладким, без шерсти. Потом дотронулась до головы и нащупала уши — маленькие, круглые, человеческие. Лисьих ушей не было. Она расстроенно заскулила, и он тут же обернулся, встревоженный.

Увидев, что она просто трогает свои уши, он выдохнул и что-то сказал — судя по интонации, что-то успокаивающее. Потом неуверенно протянул руку и коснулся её головы, показывая, что уши могут вернуться. Нацумэ не поняла слов, но поняла жест. Она сосредоточилась, и через мгновение на макушке появились знакомые рыжие треугольнички. Хвосты — три пушистых рыжих хвоста — тоже остались при ней.

Он улыбнулся — впервые за этот вечер по-настоящему, — и его улыбка была такой тёплой, что у Нацумэ внутри что-то перевернулось. Она вдруг остро захотела услышать его слова, понять их, ответить. Но пока она могла только смотреть и улыбаться в ответ, неумело растягивая губы.

Они просидели так до рассвета. Он учил её стоять на двух ногах, держа за руки и не давая упасть. Она падала снова и снова, но каждый раз он подхватывал её, и его руки были такими надёжными, что ей почти нравилось падать. Потом он учил её произносить простые звуки, и она старательно повторяла, коверкая их до неузнаваемости. Он смеялся, но не зло, а тепло, и она смеялась вместе с ним.

В какой-то момент Нацумэ захотелось обратно. Быть человеком было интересно, но непривычно и неудобно. Она закрыла глаза, потянулась к тому знанию, что дремало внутри, — и мир снова поплыл. Кости заскрипели, сжимаясь, шерсть побежала по коже, и через несколько мгновений на поляне снова сидела трёххвостая рыжая лисица. Она радостно тявкнула, вильнула хвостами и уткнулась носом в его ладонь.

Он рассмеялся — легко, искренне, и в его смехе больше не было разочарования. Только тепло и что-то похожее на гордость.

— Умница, рыжик, — сказал он, погладив её между ушей. — Туда и обратно. Осваиваешься.

Нацумэ не поняла слов, но интонацию уловила безошибочно. Она лизнула его в щёку и свернулась клубочком у его ног. Теперь, когда она знала, что может меняться по желанию, мир казался больше и интереснее. Но быть лисой рядом с ним всё равно было лучше всего.

Деревня показалась к полудню следующего дня.

Нацумэ учуяла её запах задолго до того, как увидела: дым, люди, скотина, что-то кислое и тревожное. Она бежала впереди него, в своей лисьей форме — три хвоста стелились за ней по снегу, — когда он вдруг остановился и присел на корточки.

— Всё, рыжик, — сказал он негромко, и его голос звучал серьёзно. — Дальше люди. Много людей. Ты должна спрятать хвосты и уши. Стать совсем человеком. Понимаешь?

Она не поняла слов. Но уловила его тревогу и его желание. Он хотел, чтобы она пошла с ним туда, к людям, но не как зверь, и не как та странная девушка с хвостами. Он хотел, чтобы она спряталась. Как прятался он сам.

Нацумэ закрыла глаза.

Жар в груди разлился по телу. Кости заскрипели, меняя форму, шерсть втянулась в кожу. Но в этот раз она не остановилась на полпути. Она потянулась глубже, к тому новому знанию, что спало внутри, и приказала своим хвостам и ушам исчезнуть. Спрятаться. Уйти за грань видимого.

Через несколько долгих мгновений на заснеженной тропе стояла обнажённая девушка с рыжими волосами до пояса. Ни хвостов, ни лисьих ушей. Только человеческая кожа, человеческие руки, человеческие ноги. Она покачнулась, но устояла.

Он смотрел на неё, замерев. Его лицо озарилось такой радостью, что у Нацумэ перехватило дыхание. Он улыбался — широко, открыто, и в его глазах больше не было разочарования. Только тепло. И гордость. И что-то ещё, от чего его щёки начали розоветь.

Он быстро скинул с плеч плащ и набросил ей на плечи, укутывая от холода и посторонних взглядов. Его пальцы дрожали, когда он застёгивал застёжку у её горла, стараясь не смотреть на неё слишком пристально.

Нацумэ сделала шаг к нему. Потом ещё один. Ноги слушались плохо, но она шла — медленно, неуклюже, как новорождённый оленёнок. Он протянул руки, готовый подхватить, но она остановилась сама. Подняла на него зелёные глаза и, собрав все силы, выдохнула:

— Ханг.

Её голос прозвучал хрипло, незнакомо, но это было его имя. То самое, что она повторяла про себя снова и снова, ещё не умея говорить.

Он замер. В его глазах промелькнуло столько всего — удивление, радость, глубокая, древняя печаль, — что Нацумэ испугалась, не сделала ли чего-то не так. Но он вдруг рассмеялся — звонко, счастливо, — и, взяв её за руку, сказал:

— Ну наконец-то, рыжик. Наконец-то ты меня назвала. А теперь пойдём. И постарайся не падать каждые два шага.

Она не поняла слов, но его тон был таким тёплым, что она улыбнулась в ответ. И они пошли — двое путников, с виду обычные люди, входящие в деревню.

Деревня встретила их шумом и суетой. Крестьяне в грубых хлопковых одеждах, торговцы, расхваливающие свой товар, дети, шныряющие под ногами. Нацумэ вжималась в плечо Ханга, ошеломлённая лавиной звуков и запахов, но старалась держаться прямо, как он учил.

Первым делом Ханг повёл её к лавке торговца одеждой — небогатой, но чистой. Старик-торговец окинул их цепким взглядом, отметил и необычные волосы юноши, и растерянный вид девушки, закутанной в чужой мужской плащ, но вопросов задавать не стал.

— Для моей спутницы, — коротко бросил Ханг, указав на Нацумэ. — Что-нибудь тёплое и скромное.

Старик засуетился, доставая с полок кимоно из грубой, но добротной ткани. Нацумэ смотрела на ворох одежды с недоумением — она никогда не носила ничего, кроме собственной шерсти. Ханг выбрал для неё тёмно-синее кимоно с простым узором из белых хризантем, тёплое оби и соломенные сандалии. Когда он протянул ей одежду, она непонимающе уставилась на ткань, потом на него.

— Надеть, — сказал он, показывая жестом. — Как я.

Он помог ей облачиться в непривычный наряд за ширмой в углу лавки. Его пальцы были осторожными и уважительными, он старался не смотреть на неё лишний раз, но Нацумэ замечала, как розовеют кончики его ушей, когда она, не понимая, зачем нужны все эти слои, просто стояла и ждала, пока он её оденет. Когда она вышла из-за ширмы — уже в кимоно, с аккуратно завязанным оби, — Ханг замер на мгновение. Его глаза потеплели, и он что-то тихо сказал — она не поняла слов, но тон был мягким, почти благоговейным.

Она улыбнулась ему. Он отвёл взгляд и быстро расплатился с торговцем.

Ужинать они пошли в харчевню — большое здание с низкими потолками и очагом посередине, где на вертеле жарилась птица. Внутри пахло дымом, рисом, рыбой и дешёвым саке. Ханг выбрал место в углу, подальше от чужих глаз, и усадил Нацумэ спиной к залу, чтобы она не пугалась множества людей.

Она ела неумело, держа палочки так, как показывал он — неуклюже роняя рис, пачкая пальцы, но старательно повторяя его движения. Он не смеялся над ней. Только иногда поправлял её руку своей, и от этих прикосновений по её коже бежало тепло.

Она почти доела, когда к их столу подошёл мужчина. Крепкий, широкоплечий, с грубым, обветренным лицом и хитрыми глазами. От него пахло рыбой, потом и дешёвым саке. Он ухмыльнулся, глядя на Нацумэ, и что-то сказал — громко, развязно. Она не поняла слов, но уловила интонацию: нахальную, оценивающую, от которой шерсть встала бы дыбом, если бы она была в лисьей форме.

Ханг напрягся. Его спина выпрямилась, а в воздухе вокруг него повеяло холодом — тем самым, морозным, что она помнила с первой встречи. Он что-то ответил мужчине — коротко, резко, и в его голосе звенел лёд. Мужчина рассмеялся, не приняв угрозы всерьёз, и потянулся к плечу Нацумэ.

Она зарычала — низко, утробно, совсем по-лисьи. Мужчина замер, удивлённый. А в следующий миг Ханг уже стоял между ними, и его рука сжимала запястье наглеца с такой силой, что побелели костяшки. Он что-то сказал — тихо, но так, что даже Нацумэ, не понимая слов, почувствовала угрозу. Мужчина побледнел, вырвал руку и, бормоча что-то себе под нос, поспешно удалился.

Ханг сел обратно, тяжело дыша. Его глаза всё ещё слабо светились золотом, но он быстро взял себя в руки. Нацумэ смотрела на него с восхищением и благодарностью. Она не знала, что он сказал тому человеку. Но знала: он защитил её. Как всегда.