Людмила Бешенцева – ТОТЕМ (страница 6)

Нацумэ открыла глаза.

Перед ней стоял юноша.

Он был высок и строен, с длинными серебряными волосами, что рассыпались по плечам, переливаясь в лунном свете. Одежды его — тёмные, простые, как у обычного странника, — были забрызганы снегом. Он выглядел как человек. Ни хвостов, ни лисьих ушей — только странные, янтарные глаза с вертикальными зрачками выдавали его природу. Но Нацумэ узнала его мгновенно. Запах. Снег, хвоя и замёрзшая рябина. Тот самый запах, что преследовал её в снах с самого детства.

Она попыталась подняться, но лапы не слушались. Боль растекалась по телу, и с каждым вздохом в груди что-то влажно хлюпало. Кровь — её собственная кровь — пропитывала снег, и Нацумэ чувствовала, как жизнь утекает из неё вместе с этим теплом.

Юноша опустился рядом на колени. Его лицо было бледным, а в янтарных глазах плескалось что-то, чего она никогда раньше не видела. Страх. Он боялся. Боялся потерять её.

— Глупая, глупая лисица, — прошептал он, и хотя Нацумэ не понимала слов, она слышала боль в его голосе. — Зачем ты полезла на медведя? Зачем?

Она не ответила. Только смотрела на него мутнеющими зелёными глазами и пыталась запомнить каждую чёрточку его лица. Серебряные волосы, рассыпавшиеся по плечам. Янтарные глаза, в которых стояли слёзы. Запах снега и рябины, ставший для неё запахом дома.

Она уже умирала однажды. Тогда, в поле ромашек, он спас её, подарив бусину. Теперь она снова умирала. И он снова был рядом.

Ханг выдохнул — долгим, прерывистым выдохом, словно принимая решение. А потом наклонился и коснулся губами её лба. От этого прикосновения по телу Нацумэ пробежала дрожь — не от холода, а от чего-то другого, горячего и живого.

Он выпрямился и открыл рот. Из его губ выплыл светящийся шарик — чуть больше того, первого, размером с грецкий орех. Он переливался серебром и лазурью, и внутри него, словно крошечное сердце, билась живая искра. Новосформированная бусина. Часть его души, его силы, его жизни.

Нацумэ смотрела на неё, не в силах отвести взгляд. Она помнила ту, первую. Помнила, как та вошла в неё, даруя второй хвост и новую жизнь. Но эта была другой. Больше. Ярче. И в ней пульсировало что-то, чего не было в первой — не просто сила, но и чувство. Глубокое, тёплое, всепоглощающее.

Шарик поплыл к ней, мягко коснулся груди — там, где под рёбрами всё ещё горела та, первая бусина, — и начал входить внутрь. Медленно, осторожно, словно боясь причинить боль.

А потом две бусины встретились.

Мир взорвался.

Нацумэ выгнулась дугой, захлебнувшись ощущениями. Это было не как в прошлый раз. Не просто тепло и сила. Это было слияние. Две части одной души, разлучённые когда-то, теперь соединялись вновь. Она чувствовала его — Ханга — внутри себя. Его боль, его одиночество, его тоску по ней. И его любовь. Огромную, древнюю, бессмертную любовь, что прошла сквозь века и смерти, чтобы найти её снова.

Слёзы текли по её морде, смешиваясь с кровью. Она не знала, её это слёзы или его. Теперь это было не важно. Они стали едины.

Раны затягивались. Сломанные кости срастались. Боль уходила, сменяясь теплом и покоем. А потом Нацумэ почувствовала это — третий хвост. Он пробивался у основания позвоночника, там, где уже были два. Не больно, но ощутимо — словно распускался тугой бутон. Она обернулась и увидела: теперь за её спиной струились три рыжих хвоста с золотистыми кончиками. Три. Как доказательство того, что он снова отдал ей часть себя.

А вместе с третьим хвостом пришло и новое знание. Глубокое, интуитивное, вплетённое в саму её суть. Знание о том, как меняться. Как стать человеком. И — что было не менее важно — как вернуться обратно. А ещё она поняла, что может прятать свои хвосты и уши так же, как это делал её спаситель, убирая их за грань видимого. Это знание не требовало слов или объяснений. Оно просто было в ней, как умение дышать или охотиться.

Она открыла глаза и увидела, что он смотрит на неё. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени — он отдал слишком много сил, — но он улыбался. Устало, нежно, счастливо.

— Теперь ты точно выживешь, — прошептал он на зверином языке, и Нацумэ впервые поняла каждое слово. — И не просто выживешь. Теперь ты можешь стать кем захочешь. И вернуться, когда захочешь. И спрятать то, что нужно спрятать.

Она хотела ответить, но не могла — горло всё ещё было лисьим. Тогда она просто прижалась к нему, уткнулась носом в его плечо и вдохнула родной запах. Снег. Хвоя. Замёрзшая рябина. И ещё что-то новое — что-то, что теперь принадлежало и ей.

С той встречи на заснеженном холме минул месяц.

Лес сменился предгорьями, предгорья — долинами, а Нацумэ всё шла за сереброволосым юношей, не отставая ни на шаг. Он не прогонял её. Иногда бросал короткие взгляды через плечо, иногда останавливался и ждал, пока она догонит. А по вечерам, когда они устраивали привал, садился рядом и гладил её, перебирая шерсть, и в эти моменты Нацумэ чувствовала себя почти счастливой.

Она заметила, что он прячется. Никогда не показывал свои хвосты при посторонних — а она чуяла, что их у него много, гораздо больше, чем у неё, спрятанных где-то за гранью видимого. Когда они проходили мимо человеческих поселений, он накидывал на голову капюшон, скрывая серебряные волосы и необычные глаза, и втягивал свою силу глубоко внутрь, чтобы даже самые чуткие охотники на оборотней не учуяли в нём лиса. Нацумэ чуяла его напряжение в такие моменты — горький запах тревоги, — и прижималась ближе, словно пытаясь защитить. Она не понимала, почему он боится людей. Но запомнила: люди опасны. Люди убивают таких, как они.

Она по-прежнему не понимала его человеческой речи. Лишь улавливала интонации — досаду, когда она снова убегала на охоту, не дав ему и слова сказать; тёплое веселье, когда она возвращалась с добычей, гордо неся в зубах кролика или куропатку; и странную, чуть грустную нежность, когда он смотрел на неё долгими вечерами, сидя у костра.

Он явно ждал чего-то. Нацумэ не знала, чего именно, но чувствовала его ожидание, как чувствуют приближение грозы — по неуловимому напряжению в воздухе, по тому, как он иногда замолкал на полуслове и вглядывался в её зелёные глаза, будто искал там ответ.

Однажды вечером, когда они остановились на привал у замёрзшего ручья, он снова заговорил. Нацумэ лежала рядом, положив голову ему на колени, и наслаждалась теплом его рук, что расчёсывали её спутанную шерсть. Его голос звучал мягко, почти ласково, но в нём слышалась та самая, уже знакомая нотка разочарования.

— Вообще-то я надеялся, ты кицунэ обернёшься, рыжик! — сказал юнец, снова погладив яркий рыжий мех, запуская пальцы поглубже и любуясь тремя хвостами спутницы.

Жаль, лисичка не знала, о чём говорит он.

Она только прикрыла глаза, довольно заурчав, когда его пальцы нашли особенно чувствительное место за ухом. Ей было всё равно, что он говорит. Рядом с ним было спокойно и тихо. И она готова была идти за ним куда угодно, хоть на край света.

С той встречи в лесу незаметно пролетел целый месяц. Её спаситель взял с собой спутницу в надежде весёлого времяпрепровождения. Хоть и веселье крылось не в разговорах, а в погоне за рыжей бестией, которая на каждой остановке на привал устраивала охоту. Вот и сегодня она умчалась в лес, задорно прыгая, и вернулась только к ночи, неся в зубах жирного зайца.

Ночь была на удивление приятной и тихой. Луна висела высоко, заливая поляну серебром, и в её свете даже старые ели казались волшебными. Нацумэ лежала у костра, сытая и довольная, и смотрела, как он перебирает свои серебряные волосы, заплетая их в небрежную косу. Он снова что-то говорил — она уже привыкла к звуку его голоса, — и в этот раз в интонациях слышалось что-то новое. Не разочарование. Скорее, смирение, смешанное с тихой радостью.

А потом что-то изменилось.

Нацумэ почувствовала это прежде, чем поняла. Жар в груди — там, где теперь горели две слившиеся бусины. Он нарастал, расползался по телу, заставляя шерсть вставать дыбом, а мышцы — дрожать. Она вскочила, заскулила, не понимая, что происходит. Он обернулся, и его глаза расширились.

Мир поплыл.

Кости заскрипели, меняя форму. Шерсть втягивалась в кожу, оставляя после себя странное, обнажённое чувство. Лапы удлинялись, превращаясь в руки и ноги, хвосты — три рыжих хвоста — путались, не зная, куда деться. Нацумэ закричала — но из горла вырвался не лисий скулёж, а человеческий вопль, полный ужаса и боли.

А потом всё кончилось.

Она лежала на холодной земле, дрожащая, обнажённая, и не могла понять, где заканчивается она и начинается мир. Тело было чужим — длинные руки, гладкая кожа, никакой шерсти. Она попыталась встать, но ноги не слушались, и она снова рухнула, больно ударившись коленями.

Он стоял рядом, замерев, как изваяние. Его лицо в лунном свете казалось бледным, а в янтарных глазах плескалось что-то, чего Нацумэ никогда раньше не видела. Он смотрел на неё — на её обнажённое человеческое тело, на рыжие волосы, рассыпавшиеся по плечам, на три хвоста, что всё ещё подрагивали за спиной, — и молчал.

А потом он резко отвернулся, и Нацумэ увидела, как кончики его человеческих ушей покраснели. Она не поняла почему — ей не было стыдно, она не знала, что такое стыд. Ей было холодно, неудобно, и эти длинные конечности совсем не слушались. Она снова попыталась встать, и снова упала, на этот раз завалившись вперёд и едва не угодив лицом в костёр. Он вскрикнул, метнулся к ней, подхватил под руки, и Нацумэ повисла на нём, вцепившись в его одежду, чувствуя, как его тепло проникает сквозь ткань.