Людмила Бешенцева – ТОТЕМ (страница 5)

Не выдержав накала, лисичка заплакала, горько, но беззвучно, ведь ей не хотелось беспокоить кого-нибудь. Теперь она ещё сильнее боялась возвращаться в тот странный пруд и вспоминать прошлую жизнь, хотя первая мысль об этом посетила ещё вчера. Отчего решение было принято быстро. Проникнув в комнату слуг, она выбрала бедный на вид наряд, переодевшись в сухое на месте, девушка выскользнула из спальни и быстро побежала к вратам, выйдя за стены дворца с удачно выходившими служанками.

Мир утренних улиц был на удивление тих, ёкаи готовились к открытию лавок, кто-то готовил еду. Посылки доставляли тенгу, мононоке играли со своими детьми. Вся эта идиллия удивила Эвелин, из-за чего она замешкалась. Натолкнувшись в следующий миг на Оками, оборотня с волчьей головой, что, обнюхав её, сморщился, сказав с рычанием:

— От тебя за версту несёт человеком.

Девушка при побеге накинула на голову чаното, а хвосты прятались под самым верхним слоем одежды, чтобы привлекать меньше внимания. Отвечать она не стала, попытавшись пройти мимо, но не тут-то было. Грубиян схватил Эвелин за руку, рванув так резко к себе, что кроме как упасть у неё выбора не осталось. Боль запульсировала в коленях, голова закружилась от тех же флешбеков собственной смерти.

В этот момент к их общению подключилась удивительной красоты девушка. Волосы её были кристально-белые, как и ресницы, даже глаза, хотя она явно не была слепа. Ведь одним дуновением веера сдула волка, молвив тихо:

— Городская улица — это не место для расправы, щенок. Поймаешь эту добычу позже.

Как бы красива ни была спасительница, рот её источал яд.

Мурашки пробежали по коже, но силы встать нашлись, она уже хотела поскорее испариться, как в запястье воткнулись ноготки той самой девушки, в прелестном голубом ханьфу. Голос вроде как уже нападающей звучал завистливо:

— Почему на тебе запах принца, отвечай?

Эвелин в ответ лишь пожала плечами, смертельная усталость навалилась ей на плечи. В сердце же внезапно зародилась злость, она из маленькой точки становилась всё ярче и больше, вызывая жар в области живота.

Другая рука незнакомки вцепилась в плечо, новая порция боли привела Эвелин в бешенство, а это было не свойственно её характеру. Тут же всё тело начало гореть, а потом этот огонь вырвался наружу. Языки пламени лизали кожу, но не жгли одежду, волосы тоже чувствовали себя прекрасно, извиваясь словно в воде. Беловолосая дива тут же отлетела, Эвелин же изучала огонь с трепетом и восторгом. Пока в груди что-то не взорвалось, боль была такой силы, что она взвыла и начала падать.

Крепкие мужские руки легко подхватили девушку, помутнённым рассудком она посмотрела на спасителя, а увидев привычное и родное лицо, со спокойствием закрыла глаза. Понимая, похоже, это судьба, и ей не удастся сбежать от навязанной связи. В себя Эвелин до конца так и не смогла прийти, что не мешало ей слушать разговоры других.

— Её лисья бусина отторгает трансформацию, сынок.

— Может ли это быть оттого, что я отдавал ей свои бусины в прошлом?

— Думаю, в этой она родилась со своей собственной бусиной, если бы умерла — вернулась в форму ёкая. Но ты нашёл её раньше, и твоя энергия проникла в неё. От этого собственная бусина пострадала.

— Это очень опасно? Что мне сделать? Как я могу облегчить боль ей?

— Вы должны отправиться в пруд вдвоём, там ты поглотишь энергию своих бусин. Также передав свои воспоминания, тем облегчив ей боль. Ты сам готов пережить то, что было снова, — вашу жизнь, её смерть?

— Мам, ради неё я сжёг целую деревню, а потом город и почти полмира. Так что какие вопросы?

На этом тела Эвелин коснулись крепкие и горячие руки, а под ухом оказалось громкое и размеренное сердцебиение лиса. «Ханг, ты жалкий врунишка, одну деревеньку он сжёг...» — подумала она, вдруг замерев внутренне, теперь ей было известно его имя, а значит, этот мужчина не обманул её. Сердце ускорило свой ход, и спокойствие от этой близости сменилось на неловкий трепет. Но всё и вовсе прекратилось, стоило воде коснуться ступней лисички.

Свет померк, дыхание словно прервалось, а перед глазами показалась абсолютно новая картина... Просёлочная дорога, скрип телеги и колени, на которых она лежала, свернувшись клубочком.

Часть 5

Воды пруда не отпускали.

Эвелин чувствовала, как тёплые струи обвивают её тело, удерживая в молочной глубине. Она не могла проснуться. Не могла открыть глаза в реальном мире. Что-то держало её здесь — древнее, властное, требующее, чтобы она досмотрела до конца. Где-то на грани сознания она ощущала присутствие Ханга. Его руки всё ещё обнимали её, его дыхание смешивалось с её дыханием, его сердце билось в унисон с её сердцем. Он тоже был здесь, в этом сне-воспоминании. И он тоже не мог уйти, пока история не закончится.

Смотри, — шепнул ей внутренний голос. Или, может быть, его голос. Теперь она уже не различала. — Смотри и помни. Это твоё прошлое. Наша прошлая жизнь.

И она смотрела. Проваливалась всё глубже, туда, где пахло снегом и хвоей, где рыжая лисица с двумя хвостами бежала по зимнему лесу, не зная, что скоро её жизнь изменится навсегда.

Зима в том году выдалась лютой.

Лес стоял заколдованный — каждая ветка в хрустальном чехле, каждый ствол окутан морозной дымкой. Снег лежал тяжёлыми шапками на еловых лапах, и когда Нацумэ пробегала под ними, на спину ей сыпалась серебряная пыль, оседая в рыжей шерсти крошечными искрами. Она давно сжилась со своим вторым хвостом — теперь их было два, пушистых, с золотистыми кончиками, и сейчас они стелились за ней по насту, заметая следы.

Она была прекрасна. Взрослая, сильная, с густым мехом, отливающим медью даже в пасмурном свете зимнего дня. Зелёные глаза горели азартом, ноздри жадно втягивали морозный воздух, пропитанный сотней запахов. Запах коры, промёрзшей до сердцевины. Запах снега, чистый и острый, как лезвие. И — вот он, тёплый, живой, пьянящий — запах лани.

Нацумэ припала к земле, сливаясь с тенями. Лань стояла на склоне холма, обдирая кору с молодой осинки. Её бока вздымались ровно, уши лениво поворачивались, ловя звуки леса. Она не чуяла опасности — ветер дул в сторону Нацумэ, нёс ей запах добычи, укрывая её собственный.

Два хвоста замерли, распластавшись по снегу. Мышцы напряглись, собираясь в тугую пружину. Нацумэ больше не была тем испуганным лисёнком, что умирал в поле ромашек. Теперь она была охотницей. И этой лани суждено было стать её добычей.

Прыжок.

Мир сорвался с места. Снег взорвался под лапами, ветер засвистел в ушах, и Нацумэ полетела — рыжая молния на белом покрывале. Лань вскинула голову, всхрапнула, рванулась в сторону, но было поздно. Острые клыки впились в заднюю ногу, разрывая сухожилия. Кровь — горячая, солёная — брызнула на снег алыми каплями.

Лань закричала — высоко, пронзительно, — и бросилась прочь, волоча раненую ногу. Нацумэ не отпускала, висела мёртвой хваткой, чувствуя, как мощное тело добычи бьётся под ней. Они неслись по склону, поднимая снежную пыль, и азарт пьянил сильнее крови.

А потом лес расступился, и они вылетели на вершину холма.

Нацумэ разжала челюсти, и лань, обезумев от боли и страха, понеслась дальше, вниз по склону, оставляя за собой кровавый след. Лисица остановилась, тяжело дыша. Из пасти валил пар, бока ходили ходуном. Она дала добыче фору — пусть выдохнется, пусть ослабеет от потери крови. Она догонит. Всегда догоняла.

Она втянула воздух, чтобы понять, куда побежала лань, и замерла.

Ветер переменился. И теперь он нёс другой запах. Тяжёлый, мускусный, пропитанный голодом и бешенством. Запах, от которого даже у двухвостой лисы шерсть вставала дыбом.

Медведь.

Он вышел из-за скального выступа, огромный, бурый, с клочьями свалявшейся шерсти и безумными, мутными глазами. Шатун. Медведь, что не залёг в спячку и теперь бродил по лесу, гонимый голодом, готовый разорвать всё, что движется. Он учуял кровь лани, учуял её, Нацумэ, и теперь шёл на запах, раскачиваясь, роняя с морды густую слюну.

Нацумэ попятилась. Инстинкт кричал: беги. С медведем не справиться даже двухвостой лисе. Но позади был обрыв, а впереди — только он, шатун, и его голодные глаза. Она зарычала, прижимая уши, распушая хвосты, чтобы казаться больше. Медведь не остановился. Он взревел — низко, утробно, — и бросился в атаку.

Битва была короткой и страшной.

Нацумэ увернулась от первого удара лапы, прыгнула, впиваясь зубами в загривок зверя. Но шерсть была слишком густой, шкура — слишком толстой. Медведь мотнул головой, и она отлетела, ударившись о ствол сосны. В глазах потемнело, из горла вырвался скулёж. Она попыталась встать, но лапа подвернулась, и острая боль пронзила переднюю ногу.

Медведь надвигался. Его дыхание — горячее, смрадное — обдало её морду. Она видела его зубы, жёлтые, в слюне, видела безумные глаза, в которых не было ничего, кроме голода. И поняла: это конец. Как тогда, в поле ромашек. Только теперь не было дождя, не было белого лиса. Только снег, холод и смерть.

Она зажмурилась.

И в этот миг мир взорвался серебром.

Что-то белое, ослепительное, ударило медведя в бок, отбрасывая его в сторону с невероятной силой. Зверь взревел, забился, пытаясь подняться, но серебряная вспышка окутала его, сжимая, ломая кости, пока он не затих, превратившись в бесформенную груду меха на окровавленном снегу.