Людмила Бешенцева – ТОТЕМ (страница 4)

Пустотой. Как и она сама.

Нацумэ забралась внутрь. Нора была тесной, но для неё одной — в самый раз. Она свернулась клубком, уткнулась носом в свой рыжий хвост, всё ещё хранивший слабый запах матери, и закрыла глаза. Бусина внутри горела ровно, согревая. Второй хвост щекотал бок. Она была жива. Она была одна. Но она была.

Утром Нацумэ проснулась от голода. Желудок скрутило спазмом, требуя еды. Она выбралась из норы, втянула утренний воздух — влажный, пахнущий росой и пробуждающейся жизнью. И пошла охотиться.

Чутьё обострилось. Она слышала каждый шорох, каждый писк. Мышь-полёвка копошилась под корнями старой ели — Нацумэ учуяла её за десять шагов. Припала к земле, выжидая. Хвосты — два рыжих хвоста — замерли, не шевелились. Она больше не была неуклюжим лисёнком, который только учился. Бусина внутри неё пела, обостряя инстинкты, делая движения точными и быстрыми.

Прыжок. Удар лапой. Хруст.

Тёплая кровь на языке, солёная и железная. Своя добыча. Не подаренная отцом, не принесённая матерью. Своя.

Она ела, давясь и рыча от голода, и с каждым глотком в ней крепла уверенность: она выживет. Одна. С двумя хвостами и чужой бусиной в груди.

Потом она вернулась в новую нору, пахнущую землёй и пустотой. Улеглась у входа, положила голову на лапы и стала смотреть, как солнце золотит верхушки сосен. Внутри неё, под рёбрами, ровно горела бусина — подарок белого лиса, который пах снегом и рябиной. Она вспомнила его слова: «Может, когда-нибудь встретимся снова».

Может быть. Когда-нибудь.

А пока — лес, охота и два рыжих хвоста. Этого было достаточно, чтобы жить дальше.

Видение начало таять.

Эвелин почувствовала, как её тянет вверх — сквозь толщу воды, сквозь время, сквозь чужие воспоминания, ставшие вдруг своими. Она всё ещё ощущала вкус крови на языке, всё ещё слышала отголоски собственного воя над разорённой норой, всё ещё видела перед глазами белого лиса, пахнущего снегом и рябиной.

Вода расступилась.

Эвелин вынырнула из молочных вод пруда, хватая ртом воздух. Лёгкие горели, сердце колотилось где-то в горле, а по щекам текли слёзы — она даже не заметила, когда начала плакать. Мокрые волосы прилипли к лицу, одежда облепила тело, но ей было всё равно. Она сидела в тёплой воде, среди светящихся цветов, и дрожала — не от холода, а от всего пережитого.

Она помнила. Не всё, но достаточно. Достаточно, чтобы знать: та маленькая рыжая лисица с зелёными глазами — это она. И белый лис, подаривший ей бусину, — это он. Тот, кто ждал на берегу.

Эвелин опустила взгляд. В мутной воде у её ног колыхались отражения. Её собственное лицо — бледное, заплаканное, с прилипшими ко лбу светлыми прядями. А за спиной... Она медленно обернулась.

Из воды поднимались хвосты. Три рыжих хвоста с золотистым отливом. Они покачивались на поверхности, разгоняя лепестки светящихся цветов. Она смотрела на них и чувствовала, как внутри неё, под рёбрами, ровно и сильно горит бусина.

Её собственная. Или его. Теперь уже не разобрать.

Голова закружилась. Перед глазами поплыли цветные круги. Эвелин попыталась встать, но ноги не слушались. Она пошатнулась и начала заваливаться вперёд.

Сильные руки подхватили её прежде, чем она успела уйти под воду.

Эвелин почувствовала, как её поднимают — легко, словно она ничего не весила. Горячие ладони легли на спину и под колени, прижимая к широкой груди. От неожиданности она вцепилась в плечи того, кто её держал, и только потом подняла взгляд.

Над ней склонилось знакомое лицо. Серебряные волосы рассыпались по плечам, янтарные глаза смотрели внимательно и чуть насмешливо, а на губах играла мягкая улыбка. Лис. Её лис. В человеческом обличье, но с ушами и хвостами, которые сейчас обвивали её, укрывая от ночной прохлады.

— С пробуждением, — произнёс он низким, бархатным голосом, и от этого звука по спине Эвелин пробежали мурашки.

Она хотела ответить, но не смогла. Голос пропал, растворился где-то в груди, перехваченной странным, новым чувством. Его руки были такими горячими. Его запах — снег, хвоя и что-то сладкое, неуловимое — заполнил лёгкие. Эвелин вдруг остро ощутила, как близко его лицо, как тёмные ресницы отбрасывают тени на щёки, как ровно и сильно бьётся его сердце под её ладонью.

Влечение. Острое, незнакомое, пугающее. Оно поднималось откуда-то из глубины — не из разума, а из самой сути, из той звериной части, что только что пробудилась в пруду. Эвелин замерла, не в силах ни отстраниться, ни придвинуться ближе. Только смотрела в его янтарные глаза и чувствовала, как щёки заливает жар.

Лис, кажется, что-то заметил. Его улыбка стала чуть шире, а в глубине зрачков мелькнули золотые искры. Он чуть крепче прижал её к себе и, не говоря больше ни слова, двинулся к берегу — туда, где среди светящихся цветов лежал брошенный им халат.

Эвелин уткнулась лицом в его плечо, пряча пылающие щёки. Хвосты — её собственные хвосты — безвольно волочились по воде, оставляя за собой светящийся след. Она была слишком слаба, чтобы сопротивляться. Слишком ошеломлена, чтобы злиться. Слишком наполнена этим странным, горячим чувством, чтобы думать о чём-то ещё.

Она просто позволила себя нести. А где-то на грани сознания, в такт его шагам, билась одна-единственная мысль: «Вот, значит, как это — быть лисой».

И, кажется, ей это начинало нравиться.

Часть 4

Ей снился дым.

Он поднимался отовсюду — густой, маслянистый, пропитанный запахом горящей плоти и каких-то едких трав. Эвелин не видела себя, только ощущала, как этот дым проникает в лёгкие, забивает горло, заставляет кашлять до хрипа, до крови на губах. Каждый вдох обжигал изнутри, словно она глотала раскалённые угли. Лёгкие горели так, будто их наполнили жидким огнём, и она задыхалась, захлёбывалась этим удушливым маревом, не в силах проснуться.

Потом из серой пелены проступили очертания. Деревенская площадь, утоптанная сотнями ног, окружённая приземистыми домами с соломенными крышами. В центре — столб, врытый глубоко в землю, чёрный от времени и копоти. К нему привязана женщина. Рыжие волосы рассыпались по плечам, спутанные, грязные, но всё равно отливающие медью в свете факелов. Белое одеяние — простое, грубое — разорвано в нескольких местах, обнажая покрасневшую кожу.

Эвелин смотрела на неё и знала: это она. Нацумэ. Или она сама — теперь уже не разобрать, границы между прошлым и настоящим размылись, как акварель под дождём.

Вокруг столба по земле был рассыпан пепел — не просто так, а выложенный странным, завораживающим узором. Спирали, переходящие в острые углы, круги, вписанные в треугольники. Пепел ещё дымился, источая горький, удушливый запах, и в этом дыму Эвелин чувствовала что-то неправильное, неестественное. Не просто сожжение — ритуал. Изгнание. Уничтожение души, а не только тела.

Толпа гудела. Лица людей были размыты, словно она смотрела на них сквозь грязное стекло, но их глаза горели. Страхом. Ненавистью. Упоением. Кто-то швырнул камень, и он ударил женщину в плечо. Она даже не вздрогнула — только подняла голову и посмотрела в небо, где среди туч мелькнул край луны.

Эвелин вдруг почувствовала холод. Не тот, что снаружи, — другой, глубинный, проникающий до костей. Она опустила взгляд и увидела серебряные цепи. Тяжёлые, грубо кованные, они обвивали запястья привязанной женщины, прижимая их к столбу. Там, где металл касался кожи, вздувались багровые волдыри, и воздух наполнялся едва уловимым запахом палёного мяса. Серебро жгло её. Жгло саму её суть, её лисью природу, вытягивая силу, оставляя только боль.

Монах в чёрном одеянии вышел вперёд. Лицо его было спокойным, почти благостным, но в глазах плескалось что-то тёмное, голодное. Он поднял руку, и толпа затихла. Слова молитвы или проклятия — Эвелин не разбирала — полились с его губ, тягучие, как смола, обволакивающие, лишающие воли. Он взял из рук служки горящий факел и медленно, почти торжественно, поднёс его к вороху сухого хвороста, сложенного у ног женщины.

Пламя вспыхнуло не сразу. Сначала оно лизнуло ветки, пробуя, а потом взревело, взметнулось вверх, жадно пожирая дерево, траву, ткань. Женщина закричала — не от боли, нет. В её крике было столько тоски и ярости, что Эвелин задохнулась, словно этот крик вырвался из её собственной груди. Огонь поднимался выше, скрывая фигуру, и последнее, что она увидела, — зелёные глаза, полные слёз и нечеловеческой, древней силы.

А потом всё исчезло. Только дым, только запах горелой плоти, только тишина — и где-то далеко, на самой границе слуха, далёкий лисий вой. Отчаянный, зовущий, полный обещания мести.

Эвелин проснулась с криком, переходящим в надрывный кашель.

Горло саднило, будто она и вправду глотала дым. Лёгкие горели, каждый вдох давался с трудом, словно внутри всё ещё тлели угли. Она закашлялась, согнувшись пополам, и только через несколько долгих секунд поняла, что вокруг не площадь, а спальня во дворце духов. Собственный голос вернул её в реальность — хриплый, сорванный, чужой.

Сердце колотилось где-то в горле. Мокрый пот сочился по спине, капельками соскальзывая ниже, простыни сбились в комок. Она села, судорожно выжала волосы, пытаясь отдышаться, но кашель всё не отпускал, сотрясая тело и оставляя во рту привкус пепла. А потом она опустила взгляд и испугалась — из-под одеяла выглядывали хвосты. Её собственные хвосты.