Людмила Бешенцева – ТОТЕМ (страница 3)

Небо затянуло тучами.

Дождь обрушился стеной — тёплый, летний, он за секунду промочил её насквозь. Вода текла по ушам, заливала глаза, прибивала траву к земле. Мир сузился до серой пелены, в которой исчезли и лес, и небо, и надежда. Нацумэ дрожала, но не уходила. Ждала.

Время текло, как вода сквозь лапки — невозможно удержать. Солнце, спрятанное за тучами, катилось к закату, окрашивая серый мир в блёклое серебро. Лай в лесу давно стих. Нацумэ прислушивалась, втягивала воздух — мокрая земля, горькая полынь, сладкий клевер. И ничего. Ни следа матери, ни запаха отца. Только дождь, только поле, только холод, пробирающий до костей.

Она перестала дрожать. Стало... всё равно. Лапки онемели. Веки налились свинцом. Где-то далеко, на самой границе слуха, снова залаяли собаки. Ближе. С той стороны, откуда она пришла.

Нацумэ заставила себя встать. Лапки подкосились, но она пошла — сначала шагом, потом быстрее, потом побежала. Через поле, через прибитые дождём цветы, которые ложились под лапами, как павшие воины. Она бежала, не оглядываясь, как велела мать. Бежала, пока не стало больно дышать, пока искры не заплясали перед глазами.

А потом упала.

Просто лапы перестали держать. Нацумэ рухнула в мокрую траву, в россыпь белых ромашек, и не смогла подняться. Дождь барабанил по рёбрышкам, по вздымающимся бокам. Сердце колотилось где-то в горле, а потом стало затихать. Медленно, словно засыпающая птица.

Она закрыла глаза. В носу стоял запах ромашек. Он был последним, что она чувствовала.

И вдруг — другой запах.

Чужой. Но не страшный. Он пах снегом. Морозным утром, хвоей и чем-то сладким, как замёрзшая рябина. Этот запах приближался, и вместе с ним — мягкие шаги по мокрой траве.

Нацумэ попыталась открыть глаза, но веки не слушались. Она только почувствовала, как что-то тёплое и пушистое коснулось её носа. Кто-то дышал на неё — осторожно, бережно, словно боялся спугнуть. Этот кто-то пах снегом.

А потом пришло тепло.

Оно разлилось от кончика носа до кончика хвоста, проникло в каждую жилку, в каждую косточку. Боль ушла. Холод отступил. Сердце забилось ровнее, сильнее. Нацумэ вдохнула — глубоко, жадно, словно впервые.

Она открыла глаза.

Над ней стоял лис.

Белый. Ослепительно белый, словно сотканный из первого снега. Шерсть его искрилась даже в сером сумраке дождливого вечера, а глаза были цвета тёмного янтаря — тёплые, внимательные, с золотыми искрами в глубине. У него было два хвоста, которые покачивались за спиной, разгоняя капли дождя.

Он смотрел на неё и молчал. Но в этом молчании было больше, чем в словах.

— Маленькая, — произнёс он на зверином языке, и голос его был мягким, как шорох снега. — Ты ещё дышишь.

Нацумэ не ответила. Она не могла — горло сдавило, а в груди всё дрожало от пережитого. Но она смотрела на него во все глаза, впитывая каждую чёрточку: белоснежную шерсть, два пушистых хвоста, янтарные глаза, в которых плескалось что-то странное — не жалость, нет. Скорее, удивлённое узнавание.

— Ты пахнешь... дождём и цветами, — тихо пролаял белый лис, наклоняясь ближе и втягивая её запах. — И страхом. Много страха.

Он замолчал, изучая её. Потом лизнул в лоб — коротко, бережно. Язык у него был тёплый и чуть шершавый.

— Я не могу остаться с тобой, — сказал он. — Моя дорога лежит дальше. Но и бросить тебя здесь — значит позволить воронам склевать твои зелёные глаза.

Он вздохнул. Из пасти его выплыл светящийся шарик — маленький, размером с лесной орех, переливающийся серебром и лазурью. Бусина. Лисья бусина, средоточие жизни и магии.

— Возьми, — тявкнул он. — Это даст тебе силы. Дыши.

Шарик поплыл к Нацумэ, мягко коснулся её груди и... исчез внутри.

Мир взорвался красками.

Нацумэ выгнулась дугой, захлебнувшись ощущениями. Каждая травинка вокруг засияла зелёным, каждая капля дождя зазвенела хрусталём. Она слышала, как дышит земля, как поют корни цветов, как бьётся сердце белого лиса — ровно и сильно. И её собственное сердце билось с ним в унисон.

А потом она почувствовала это. Второй хвост. Он пробивался у основания позвоночника — не больно, но странно, щекотно, словно прорастал росток из зерна. Нацумэ обернулась и увидела: рядом с её рыжим пушистым хвостиком появился второй, такой же рыжий, только чуть светлее, с золотистым отливом.

Белый лис смотрел на неё. В янтарных глазах мелькнуло удовлетворение.

— Теперь ты выживешь, — пролаял он. — Остальное разгребай — сама. Выживает сильнейший!

Он развернулся, собираясь уходить. Нацумэ вскочила на неверные ещё лапы и тявкнула ему вслед:

— Подожди! Как тебя звать?

Белый лис обернулся через плечо, сверкнув янтарным глазом.

— У меня нет имени, — ответил он. — Я просто лис, который бродит один. Но ты... ты пахнешь так, словно в тебе спит что-то большее. Может, когда-нибудь встретимся снова, рыжик.

И исчез в пелене дождя, растворился среди мокрых трав, словно и не было.

Дождь стих. Сумерки сгустились над полем, превратив мокрые цветы в серебристо-серое море. Нацумэ стояла, втягивая влажный воздух. Лес звал её — не голосом, а запахом. Где-то там, за тёмной стеной деревьев, осталась нора. Родная нора. Мать. Отец.

Она должна была вернуться.

Лапы сами понесли её обратно. Через поле, где она умирала и родилась заново. Через опушку, пахнущую прелыми листьями и ночной сыростью. Вглубь леса, по знакомым тропам, которые она узнавала не глазами — нюхом. Вот здесь они с матерью ходили к ручью. Вот здесь отец поймал жирного кролика и поделился с ней печенью, тёплой и сладкой от крови. Вот здесь рос куст дикой малины, и ягоды пахли солнцем.

С каждым шагом запахи менялись. К привычным лесным ароматам примешивалось что-то чужое, тревожное. Запах дыма — горький, въедливый, осевший на коре деревьев. Запах железа — резкий, холодный, от которого шерсть на загривке вставала дыбом. И запах страха — её собственного, старого, впитавшегося в траву ещё утром.

Старый дуб показался из-за поворота. Его крона, ещё вчера зелёная и пышная, теперь чернела опалёнными ветвями. Молния? Или факел? Нацумэ не знала. Она только видела, что дуб изменился — стал чужим, мёртвым, как и всё вокруг.

Поляна перед дубом была истоптана. Земля взрыта копытами лошадей и собачьими лапами, трава примята, местами выдрана с корнем. На стволе дуба — глубокие борозды от когтей. Отцовских когтей. Он дрался здесь. Дрался отчаянно, до последнего.

А потом Нацумэ увидела кровь.

Она была повсюду. Бурые, почти чёрные пятна на траве, на корнях, на коре. Кровь, уже впитавшаяся в землю, смешавшаяся с дождевой водой в ржавые лужицы. И запах — густой, сладковато-тошнотворный, перебивающий всё остальное. Запах, от которого внутренности скручивало в тугой узел.

Нацумэ пошатнулась. В носу защипало, к горлу подкатил ком. Она узнала этот запах. Узнала каждой каплей своей крови, каждым ударом сердца. Так пахло от отца, когда он возвращался с добычей. Только та кровь была чужой. А эта...

Она бросилась к норе.

Вход был разворочен. Корни, веками оплетавшие лаз, вывернуты наружу, земля осыпалась, обнажив тёмное нутро. Внутри, на мху, что-то белело. Нацумэ шагнула ближе, и свет луны, пробившийся сквозь поредевшую крону, упал на клочья рыжей шерсти. Материнская шерсть. Рыжая, с медным отливом, ещё хранящая слабый, почти угасший запах молока и диких трав. Рядом — клочья серебристо-бурой шерсти, побольше, с тёмными подпалинами. Отцовская.

И больше ничего. Ни тел, ни костей. Только шерсть, кровь и тишина.

Нацумэ завыла.

Этот звук родился не в горле — он поднялся откуда-то из самой глубины её существа, из того места, где только-только начала разгораться подаренная бусина. Вой был тонким, высоким, полным такой тоски, что даже лес замер, прислушиваясь. Птицы смолкли. Ветер стих. Только этот вой — детский, отчаянный, разрывающий тишину в клочья — висел над поляной, над дубом, над всем миром.

Она выла по матери, чья шерсть осталась лежать на мху. Выла по отцу, чей запах смешался с запахом крови и железа. Выла по себе — той маленькой рыжей лисичке, которая ещё вчера засыпала между двумя тёплыми боками и верила, что так будет всегда.

Вой оборвался так же внезапно, как начался. Нацумэ замолчала, потому что в груди не осталось воздуха, а в душе — слёз. Она просто стояла и смотрела на то, что осталось от её дома. Внутри неё, в том месте, где теперь горела чужая бусина, что-то медленно затвердевало. Не злость. Не горе. Что-то другое — холодное, острое, как кремень. Память. Она запомнит этот запах. Запомнит эти клочья шерсти. Запомнит, как выглядит смерть.

А потом она развернулась и пошла прочь. Нора больше не была домом. Дом — это там, где ждут. А здесь больше никто не ждал.

Лес встретил её ночной прохладой и шорохами. Нацумэ шла, не разбирая дороги, но лапы сами выбирали путь. Она не знала, куда идёт, пока не учуяла запах — слабый, старый, почти выветрившийся. Лисий запах. Не матери, не отца. Чужой. Но знакомый — так пахнут все лисы, когда метят свою территорию.

Она пошла на запах. Через овраг, заросший папоротником, мимо ручья, вдоль поваленного бурей ствола. И нашла.

Нора пряталась на склоне холма, под корнями старой сосны. Вход зарос травой, земля перед ним осыпалась — здесь давно никто не жил. Нацумэ сунула нос внутрь, вдохнула. Пахло землёй, прелыми листьями, мышами и временем. Чужой лис покинул это логово много лун назад, и теперь оно пахло только пустотой.