Людмила Бешенцева – ТОТЕМ (страница 2)

Исполнив просьбу, тот же час лис подхватил возлюбленную на руки, побежав со скоростью света. Влетая в большой роскошный зал, ставя спутницу рядом, давая держаться за себя, пока та пыталась отдышаться, не переставая ворчать себе под нос:

— О таком вообще-то предупреждают...

Вскоре Эвелин отдышалась, подняла глаза и наткнулась ими на прекрасную золотую лисицу неземной красоты и грозного мужчину-генерала приятной наружности с длинными серебряными волосами. «Как-то я не готова к знакомству с тёщей и тестем!» — подумала про себя смертная, жаль, лис её мыслей даже не услышал, провозгласив звучно:

— Папа и мама, это моя жена! В прошлом её звали Нацумэ, а как сейчас?

Двенадцатихвостый уставился на свою спутницу. Под тяжёлыми взглядами девушка икнула, прошептав еле слышно, резко осевшим голосом:

— Эвелин.

— Чудесное имя! — отвесил комплимент мужчина, притянув жёнушку за талию, да так бойко, что с той слетела и вуаль, и маска, предательски покатившись по полу с шумом и гамом.

Девушка тяжело сглотнула от возгласа матери:

— Ты привёл в наши чертоги человека? Совсем обезумел? Это как диким волкам на растерзание бросить кролика...

Эвелин сделала шаг назад в испуге, но лис остановил её, обнажив запястье и показав алую нить. Заметив это, женщина сошла с трона, подойдя и внимательно осмотрев печати, касаясь руки жены сына невесомо и нежно, шепча с удивлением:

— Такая метка ложится лишь на души, связанные судьбой, притом в мире духов, а ты человек. Помнишь ли прошлую жизнь?

Эвелин на вопрос отрицательно покачала головой, дав матушке коснуться её головы рукой, в попытке что-то прочитать. Ощущая за человеческой сущностью мощную печать, та произнесла уверенно:

— Монахи, что убили твою жену в прошлой жизни, установили печать, и именно тебе самой нужно сломать её, дорогая моя.

На лице женщины расцвела улыбка. От такой красоты Эвелин замерла, когда ей вид перегородила широкая спина лиса, который отогнал императрицу словами:

— Вы слишком прекрасны, матушка, не смущайте мою возлюбленную. Я всё ещё помню, что вы можете обернуться мужчиной.

— Твой батюшка мне не позволит. Представь нас прежде, чем увести её к пруду.

Получая приказ, лис становится рядом с любимой, показывая на родителей, говоря с гордостью, восхищением и трепетом ребёнка:

— Моя матушка — девятихвостая лиса, и её зовут Якира Ядзима, она императрица мира духов. А мой папа — предводитель парада ёкаев, и его именем пугают детей... раньше пугали. Зовут его Нурарихён. Нам пора!

Не дав ей даже пискнуть, мужчина повёл её в глубину дворца, где открывался вид на горный источник с горячей водой, по берегам которого цвели чудесные светящиеся разными оттенками цветы.

— Туда ты должна войти одна, а я подожду на берегу. Не бойся своей памяти и сущности, пусть смерть твоя была жестокой, прекрасных мгновений было больше, ибо мы были безмерно счастливы.

Лишь кивнув, со страхом и не утихающим сомнением, Эвелин сделала первый шаг в молочные воды, а затем померкло всё.

Часть 3

Вода сомкнулась над головой Эвелин, и мир исчез.

Сначала была только тьма — тёплая, густая, пахнущая горными травами и чем-то древним, чему она не знала названия. Она не дышала, но и не задыхалась. Тело стало невесомым, границы размылись, и Эвелин перестала чувствовать, где заканчивается она и начинается вода.

А потом пришёл свет.

Не яркий, не слепящий — мягкий, золотистый, как солнце сквозь закрытые веки. И вместе с ним — запахи. Много запахов. Влажная земля. Сладкий клевер. Тёплое молоко. И что-то ещё — живое, пушистое, родное.

Эвелин не понимала, что происходит. Она попыталась открыть глаза — и увидела. Только не свои глаза. Чьи-то другие. Маленькие, звериные, смотрящие на мир снизу вверх, из полумрака норы под корнями старого дуба.

«Я сплю?» — мелькнула мысль, но тут же растворилась, смытая волной чужих ощущений.

Она чувствовала тепло материнского бока. Слышала урчание — низкое, успокаивающее. Вдыхала запах мха, шерсти, молока. И где-то глубоко внутри, под рёбрами этого маленького рыжего существа, билось сердце — быстрое, птичье, полное безграничного доверия к миру.

Нацумэ.

Имя всплыло само, словно всегда было с ней. Эвелин не знала, откуда оно взялось. Но знала точно: это её имя. Или было её. В той жизни, о которой она ничего не помнила.

Видение нахлынуло, как волна, и понесло её за собой.

Мир пах летом.

Влажной землёй, прогретой солнцем, сладким клевером и чем-то ещё — тёплым, молочным, родным. Этот запах окутывал её с первых мгновений, ещё когда глаза были затянуты сизой плёнкой, а лапки беспомощно скребли по мягкой подстилке из мха и материнского пуха.

Теперь глаза видели. И мир был огромным, золотисто-зелёным, пронизанным солнцем сквозь листву старого дуба. Берлога пряталась под его корнями — уютная нора, устланная шерстью, сухими травами и перьями неосторожных птиц. Там, в полумраке, пахло безопасностью.

Мать была рыжей, с густым мехом, отливающим медью на солнце. Когда она вылизывала Нацумэ, её шершавый язык проходился по ушам, по спинке, по пушистому хвостику — и по всему тельцу разбегались тёплые искры. Нацумэ жмурилась, прижималась к материнскому боку, тыкалась носом в мягкий живот, ища молоко. Мать урчала — низко, успокаивающе, и этот звук был самым родным на свете.

Отец возвращался под утро. От него пахло лесом, росой и иногда — кровью. Чужой. Он приносил в зубах кроликов и полёвок, бросал у входа в нору, и мать учила Нацумэ разрывать тёплое мясо, чувствовать на языке соль и железо. Инстинкты просыпались сами собой — древние, острые, правильные. Она — лиса. Маленькая, рыжая, с глазами цвета молодой листвы. Хищник. Так говорил ей каждый нерв, каждый волосок, встающий дыбом при виде добычи.

Отец был крупным, серебристо-бурым, с тёмными подпалинами на ушах и лапах. Он никогда не проявлял нежности так открыто, как мать, но когда ложился у входа в нору, закрывая собой весь мир снаружи, Нацумэ чувствовала себя в крепости. Иногда он позволял ей зарыться в его густой мех, и тогда она засыпала, согретая его теплом, под мерное биение большого сердца.

Ей казалось, что так будет всегда.

Всегда.

Гром грянул среди ясного утра.

Только это был не гром. Лай. Десятки глоток, захлёбывающихся азартом и злобой. А следом — тяжёлый топот. Люди. Их запах Нацумэ учуяла ещё до того, как проснулась окончательно — едкий, пропитанный дымом костров, железом и чем-то кислым, от чего шерсть вставала дыбом сама собой.

Мать вскочила первой. Зрачки её расширились, поглотив янтарную радужку, шерсть на загривке поднялась частоколом. Она издала короткий, резкий звук — не рык, а скорее всхлип, полный ужаса. Нацумэ ещё никогда не слышала такого от матери, и этот звук ударил её сильнее, чем лай собак.

Отец метнулся наружу. Нацумэ услышала его рёв — низкий, утробный, полный ярости. Так кричат не от боли, а когда защищают самое дорогое. Собаки взвыли в ответ. Люди закричали. Что-то тяжёлое ударилось о ствол дуба, посыпалась земля с потолка норы.

Нацумэ рванулась к выходу. Мать перехватила её зубами за загривок — не больно, но крепко. Так носят беспомощных щенков. Рывком отбросила в глубину норы, к запасному лазу — узкой щели между корнями, которую Нацумэ считала своей тайной тропинкой для игр.

Мать дышала часто и хрипло. Она толкала её носом в бок, подталкивая к лазу, и скулила — тонко, жалобно, как никогда раньше. Нацумэ понимала этот язык без слов: беги. Прячься. Не выходи.

Мать лизнула её в последний раз — быстро, судорожно, прямо в мордочку, оставив на ней свой запах. А потом развернулась и исчезла во входном тоннеле. Туда, где лаяли собаки и кричали люди.

Нацумэ осталась одна.

Лаз был узким, но она протиснулась, царапая бока о корни. Выбралась в густой папоротник с другой стороны дуба. Лес вокруг стонал чужими звуками: трещали ветки, захлёбывались лаем псы, кто-то кричал человеческим голосом, и этот крик был страшнее звериного рыка. Нацумэ прижала уши, вжалась в землю, став маленьким рыжим комочком.

А потом побежала.

Она не знала куда. Лапки несли её сами, прочь от страшных звуков, прочь от запаха людей и собак. Инстинкт кричал: беги, пока цела, беги, не оглядывайся, спасайся. Ветки хлестали по мордочке, колючки впивались в нежную кожу, но она не чувствовала боли. Только страх. Огромный, чёрный, застилающий разум.

Лес кончился внезапно. Нацумэ вылетела на открытое пространство и замерла, оглушённая.

Поле. Бескрайнее поле цветущих трав. Красные маки, синие васильки, белые ромашки — всё смешалось в одно пёстрое море, которое колыхалось под летним ветром. Красивое. Слишком открытое. Слишком опасное.

Она оглянулась. Лес стоял тёмной стеной. Оттуда всё ещё доносился лай, но уже тише, дальше. Отец уводил их. Мать была с ним. Они справятся. Они сильные. Они обязательно вернутся.

Она подождёт.

Нацумэ нашла куст полыни, забилась под него, свернулась клубочком. Нос уткнула в собственный хвостик, пахнущий матерью. В голове билась одна мысль — простая и ясная, как удар сердца: они придут. Должны прийти. Лес отдаст их обратно, как отдавал каждое утро отца с добычей, как отдавал мать, когда она уходила к ручью и возвращалась с мокрой от воды шёрсткой. Так было всегда. Так будет и теперь.

Она зажмурилась и слушала. Слушала, как ветер гладит траву, как оседают капли невидимого ещё дождя в вышине, как вздыхает земля под тяжестью летнего зноя. Где-то в этом дыхании мира должны были послышаться знакомые шаги. Мягкие, почти неслышные. Родные.