Людмила Бешенцева – Свет полярной звезды (страница 5)

Сама тоже успеваю есть и кормить всё так же полуобнажённого парня. Только сейчас замечаю, что этот чудик довольно привлекателен — или срабатывают инстинкты продолжения рода. Как знать. Он же, прожевав очередной кусок, говорит:

— Раз так получилось, придётся бросить транспорт. Сегодня переждём здесь, а завтра можно выдвигаться — я уже смогу ходить.

Сразу отметаю эту идею, отрицательно качая головой. Хосок смотрит вопросительно, поэтому объясняю весь ужас происшествия:

— Мы нечаянно наткнулись на каннибалов, так что нам нужно как можно дальше убраться.

— Есть идеи? — спрашивает парень, падая обратно в свой мешок и тяжело вздыхая.

Откладываю еду и начинаю застёгивать пуговки на хлопчатой рубашке. Глаза у чудика расширяются, он краснеет. Я не обращаю на это внимания, предлагая вариант:

— Вчера я сделала из веток лежак. Попробую утащить тебя по снегу. Хоть один километр — но мы пройдём.

Протесты Хосока не слушаю, пихая ему в рот лекарства. Спустя минут двадцать мы уже готовы. Пробую тянуть импровизированные сани одна. Выходит плохо, но тут появляется пёс. Даже даёт себя впрячь. Вспоминаю, что хаски — это ездовые собаки. Если честно, я искренне радуюсь. Правда, больной доволен не очень, но сейчас главное — сбежать от проблем. Принять претензии можно и потом, в порядке исключения.

Глава 7: Глаза в глаза

Ночь тянется бесконечно.

Хосок горит. Я меняю компрессы каждые полчаса, но лёд из талого снега тает быстрее, чем я успеваю прикладывать его к его лбу. Он мечется, скидывает одеяло, потом снова дрожит. Я смотрю на его губы — обветренные, потрескавшиеся — и боюсь, что он не выберется из этого бреда.

А потом он начинает говорить.

Сначала я не понимаю ни слова. Это не русский, не английский, даже не суржик, на котором иногда переругивались у нас на ферме. Это что-то другое. Я вслушиваюсь, наклоняясь почти к самым его губам.

Латынь.

Я узнаю её по звучанию — отец любил старые медицинские справочники, иногда бормотал названия лекарств. Но Хосок не бормочет названия. Он говорит формулами.

— …рекомбинация белка… коэффициент абсорбции… мутагенез…

Его голос становится твёрже, увереннее, будто внутри него проснулся кто-то другой. Кто-то, кого я не знаю. Кто-то чужой и очень умный.

Я прикладываю новый компресс к его виску и шепчу:

— Тш-ш-ш, тихо. Ты не в лаборатории.

Он не слышит. Его пальцы впиваются в край спальника, будто он пытается удержать что-то невидимое.

— Ген 47.2… нестабильный… нужен катализатор…

Я замираю.

Ген. Катализатор.

Откуда этот чудак, который визжит при виде волков, знает такие слова?

А потом он произносит имя.

— Луна… прости меня, Луна…

Голос ломается. Хосок всхлипывает во сне, по щеке течёт слеза. Я впервые вижу мужскую слезу — и мне становится страшно. Не за себя. За него.

— Я не хотел… я думал, что сработает… Луна, пожалуйста…

Я глажу его по голове, откидывая слипшиеся волосы со лба. Мои пальцы дрожат. Кто такая Луна? Его девушка? Сестра? Племянница? Почему он просит у неё прощения?

Он затихает на несколько минут, а потом начинает плакать. Тихо, по-детски, втягивая носом воздух.

Моё сердце сжимается.

Я никогда не умела утешать. Даже Элис, когда она падала и разбивала коленки, я просто обнимала и молчала. Но сейчас я делаю то, что приходит само.

Я начинаю петь.

Голос хрипит, я давно не пользовалась связками для этого. Но я пою тихо-тихо, ту самую песенку, что крутили по радио на кухне, когда мама готовила ужин. Простую, незамысловатую колыбельную:

«Ярче звёздочка сияй, свет в ночи нам посылай…»

Хосок медленно успокаивается. Его дыхание выравнивается, пальцы разжимаются. Я продолжаю петь, поглаживая его плечо.

«В небе тёмном ты одна, но не меркнет свет до дна…»

Он поворачивает голову в мою сторону, всё ещё не открывая глаз, и тихо, одними губами, шепчет:

— Мам…

Я сглатываю ком в горле.

— Спи, — отвечаю я шёпотом. — Всё хорошо.

Он затихает. Я смачиваю тряпку в ледяной воде и снова кладу ему на лоб.

Кто ты, Чон Хосок?

Вопрос повисает в воздухе, но ответа я не знаю. Зато знаю другое: я не дам ему умереть. Потому что если он исчезнет — этот странный, смешной, говорящий на латыни во сне парень — то во всём этом сером мире не останется ни одного живого существа, которое смотрит на меня без страха.

Я сижу рядом, слушаю его дыхание и жду рассвета.

Глава 8: Маяк

Мои силы были уже на исходе. Спустя пару часов пути Хосок умолк, и было непонятно: потерял он сознание или уснул. Это волновало меня не на шутку, однако останавливаться было нельзя. Вдали уже виднелся наш ночлег — огромный маяк. Он уже не светил кораблям на море, однако запирался изнутри, и в нём можно было пережить грядущую бурю. О ней кричало всё: ветер, набравший скорости, мелкий снег, летевший в самые глаза. Ещё какие-то полчаса — и мы наконец оказались на месте.

Небо стало ещё чернее обычного. Первым в открытую дверь забежал пёс, спустя пару минут выбежал и помахал хвостом.

Почему-то сейчас этому псу я доверяла больше, чем всем тем людям, которых повстречала на своём пути. Затащить Хосока мне с трудом, но удалось в небольшую каморку внутри. Нам повезло: тут была даже кровать. Положив это чудо на неё, я затащила остальные вещи и напихала в небольшую печку дров.

Пока они разгорались и потрескивали, я сходила наверх по лестнице и плотно закрыла все щели старыми тряпками, что нашла под постелью. Повезло и с тем, что нашлась масляная лампа, которая хоть немного развеяла темноту. Немного разобравшись с помещением, я подоспела к больному и поняла, что этот парень снова температурит. Несколько матов культурно так разрезали тишину на части:

— Египетская сила, ну сколько можно!

Проглотив злость, я попыталась выпоить ему хотя бы жаропонижающее, но в этот раз ничего не вышло. Тут-то и включилось моё упрямство, чётко продекларировав: «Ну уж нет, после всех моих трудов ты так просто не подохнешь!» Подумав об этом, я медленно растворила лекарство в воде, набрала жидкость в рот и поцеловала этого недотёпу. Благодаря этому смущающему действию ему стало легче спустя полчаса. Он пришёл в себя и даже поел. Мне, правда, кусок в горло не лез, ибо глаза сами стремились к губам напротив — таким на удивление мягким.

В этом сумраке за его пределами свистела буря, порывы ветра жестоко хлестали по стенам подобно кнутам. Мы же сидели на кровати и вели тихий диалог полушёпотом.

— Ты мне так и не скажешь, зачем ты идёшь в Антарктиду? — спросил Хосок, уложив голову мне на плечо.

Не знаю, что послужило толчком, но за несколько дней мы стали намного ближе. Возможно, от того, что я впервые ощутила жизнерадостность, идущую от этого парня. Это привлекло меня и дало совсем немного надежды. Тяжело вздохнув, я тихо произнесла:

— Ответ совсем неинтересный. Давай расскажу тебе, когда мы дойдём.

Он показал большой палец. Следом придвинулся ещё ближе из-за холода и поинтересовался:

— Как ты? Тебе скоро нужна будет порция крови?

Я удивилась заботе в его голосе: всё же как-то непривычно быть не одной, знать, что хоть кто-то заботится просто о твоём здоровье, а не гоняется, крича вослед, что ты чудовище. Такие люди тоже были в моей судьбе после начала ядерной зимы.

Поворачиваю лицо в сторону Хосока, и мы встречаемся взглядами. Вижу его нежную улыбку и отвечаю почти не дыша:

— Скорее всего через два дня.

Он приближается так, что наши губы почти соприкасаются. Его горячее дыхание согревает мой подбородок. Наверное, ещё секунда — и мы поцелуемся, но у этого парня не может быть всё нормально. Мы стукаемся носами, подаваясь навстречу друг другу. Неловкость смывает волной, начинаем смеяться. Хосок треплет мои спутанные волосы и говорит серьёзно:

— Надеюсь, мне полегчает к тому моменту и ты ничем не заразишься.

Не могу перестать хохотать, поэтому парирую:

— Если только глупостью.