Людмила Бешенцева – Свет полярной звезды (страница 7)

Пробежав шагов двадцать, я наткнулась на эту парочку. Все волки были убиты, кроме того, что сейчас нависал над Хосоком и пытался вцепиться ему в горло. Парень сражался явно из последних сил. В один миг я оказалась рядом и легонько перерезала огромному зверю горло. Тот закряхтел и, испустив последний вздох, обмяк, заваливаясь на бок.

Наш хаски был хоть и побитым, но, заскулив и прихрамывая, всё же подполз к моей ноге. У меня в груди сейчас бушевала куча эмоций: облегчение, радость, эйфория и злость, даже больше — гнев. Его-то я и направила на виновника того, кто украл мой разум и любовь. Сев на него сверху, я избивала его кулаками и кричала, не сдерживая собственного гнева:

— Ты идиот! Сумасшедший! Придурок! Скотина!

Хосок не сопротивлялся первые несколько секунд, а следом — я не заметила как — он притянул меня к себе и поцеловал в губы. Дыхание сразу сбилось, и злость начала таять. Этот поцелуй был не такой, как тот, когда я давала ему лекарство. От него заныло внизу живота, и глаза закрылись сами по себе. Даже время заморозилось на долю секунды. Мне стало невыносимо жарко посреди лютой ядерной зимы.

Но, несмотря на тепло и толику страсти, оторваться от столь желанных губ пришлось. Прервав поцелуй, я устало вздохнула и, встретившись со взглядом этого чудика, заботливо поинтересовалась:

— Только не говори, что ты снова поранился?

Хосок улыбнулся и кивнул. После мне пришлось встать и наконец увидеть прокушенную голень. Теперь ранения этого парня вызывали у меня беспокойство и немного страха. Мне есть о ком беспокоиться — и это не всегда хорошо. Это ослабляет. Но в то же время дарит мимолётное счастье и эйфорию от сближения.

Немного ковыляя и прихрамывая, мы кое-как вернулись к палатке. Уже на месте пришлось сквозь своё неумение зашить повреждения, внутренне вздрагивая каждый раз, когда игла вонзалась в кожу. Хосок терпел всё мужественно и даже в такой ситуации улыбался и подбадривал. Лично меня радовало то, что столбняк ему больше не светит. Но на всякий случай я напичкала этого клоуна-героя антибиотиками. Точнее — спиртным, ибо таблетки кончились ещё после предыдущей коллизии.

Мы сидели друг напротив друга и, можно сказать, встречали рассвет, запивая его добрым таким спиртом, разбавленным наспех талым снегом. Напиток был не из лучших, но отлично согревал и снимал весь предыдущий стресс. Человек, что сидел напротив меня, в моих глазах стал намного дороже. Хотелось поделиться с ним всем, даже частичкой своей жизни.

Да и парень явно не желал сегодня молчать, потому что спустя целый час попойки пробормотал заплетающимся языком:

— Знаешь, до всего этого Апокалипсиса я не был таким глупым, каким ты меня считаешь. Даже скорее был амбициозен, грезил своими мечтами и не боялся никогда обжечься. Однако спустя год после первых ядерных взрывов все мои надежды были погребены под тоннами пепла. Я не спас тех людей, что любил, не спас и тех, для кого хотел быть полезен. Я что ни есть самое настоящее ничтожество.

Его слова ранили меня и вызывали в груди знакомый отклик. Наверное, все мы такие. Исковерканные, со страшными ранами на душе после бесполезной беспочвенной войны, что боролась даже не за идеалы, а за тупое доминирование. Из-за ядерной зимы многие жизни были утеряны, да и сама человеческая суть, стержни внутри любого человека были погнуты. Мы есть, и в то же время нас больше нет, как бы грустно это ни звучало.

Утерев слезинки на его лице, я притянула его к себе в объятия, сдерживая слёзы и становясь для кого-то опорой. Пусть я слаба сама по себе, но вместе мы станем сильнее. Пусть это будет моей истиной и надеждой.

С такими мыслями я оставила поцелуй у него на макушке и, глубоко вздохнув, решила впервые кому-то довериться. Только этому человеку, ибо только он в моих глазах заслуживает этого. Мне пришлось отстраниться, заглянуть ему в глаза и, немного смущаясь и коверкая слова по пьяни, пролепетать, сжимая его руку в своей:

— Ты меня много раз спрашивал, куда же мы идём. Сейчас я готова тебе рассказать и попросить, чтобы ты был со мной.

Хосок отреагировал бодро, его лицо осветилось любовью. Хотя, может, мне и показалось, но кивок я различила, поэтому продолжила:

— Я ищу в Антарктиде лабораторию. Ходят слухи, что один учёный создал лекарство от моей чудной болезни. После этого хочу, как и все, жить под куполом. Ты поможешь мне в этом?

Кажется, от первого моего предложения этот парень замер и перестал дышать. Однако из-за спирта в мозгу я не сразу заметила перемены, поэтому никаких подозрений не закралось в мою голову. От второго же моё чудо потянулось и оставило на губах лёгкий поцелуй — нежный и ни к чему не принуждающий. Однако именно сегодня мне захотелось углубить его, но Хосок отстранился и ответил:

— Я пойду с тобой. Давай сегодня ты выпьешь моей крови.

Мне сейчас хотелось совсем не этого, поэтому в один миг я перебралась к нему на колени и сама поцеловала этого глупого тугодума. Он сначала растерялся, но потом углубил поцелуй. Его холодные пальцы скользнули под куртку и обожгли поясницу. Я вздрогнула, однако отстраняться и не думала.

Хотя в следующую секунду случилось непредвиденное: когда я перевалила недотёпу на спину, он сразу задремал. Видимо, от потери крови, либо потому, что «облом» — его второе имя. Мне пришлось только посмеяться и устроиться рядом с ним, чувствуя облегчение, и тут же засыпать. Ведь завтра нас снова ждёт дорога, и теперь мне ведомо, что я могу положиться на этого парня во всём.

Глава 11: Тихий Океан

Мы идём уже несколько часов, а вокруг — ни души. Только лёд под ногами, серое небо над головой и редкие птицы, кружащие где-то на границе видимости. Снег спрессовался в плотную корку, и лыжи скользят почти бесшумно. Хосок впереди, я за ним. Собака носится где-то сбоку, иногда отбегая в сторону, чтобы понюхать очередной сугроб, и тут же возвращается.

День выдался на удивление тихим. Ни ветра, ни позёмки. Даже холод кажется не таким лютым. Я бы сказала, что это похоже на затишье перед бурей, но сейчас мне не хочется думать о плохом.

Хосок вдруг замедляется и идёт рядом. Мы какое-то время молчим, и это молчание — не тягостное, а какое-то… своё. Домашнее. Будто мы уже сто лет знаем друг друга.

— Джису, — говорит он, глядя куда-то вперёд, на линию горизонта. — А у тебя была семья?

Вопрос бьёт в солнечное сплетение. Я не ожидала. Обычно мы говорим о выживании — где взять еду, как не замёрзнуть, куда идти. О прошлом — нет. Прошлое болит.

Но сейчас, в этой тишине, я почему-то не хочу врать или отмалчиваться.

— Была, — отвечаю я. Голос звучит ровно, но внутри всё сжимается. — Большая. Шумная. Мы жили на ферме. У отца были лошади, мама вечно возилась в огороде.

Хосок не перебивает. Просто идёт рядом и слушает.

— Знаешь, у нас была традиция, — продолжаю я, и в горле встаёт ком. — Праздновать самые глупые праздники. День рождения резиновой утки. Первый снег. Последний лист на яблоне. Мама говорила, что жизнь слишком коротка, чтобы ждать только Новый год и Рождество.

Я улыбаюсь, вспоминая.

— А ещё у нас был кинотеатр. В старом сарае. Отец нашёл где-то проектор, натянул простыню на стену, и мы смотрели фильмы. Старые, чёрно-белые, с помехами. Элен — моя старшая сестра — вечно ворчала, что это стрёмно, но сама приходила на каждый сеанс.

— Элен? — переспрашивает Хосок мягко.

— Да. Ей было семнадцать. Вечно недовольная, в наушниках, с крашеными волосами. Мы ругались постоянно. Но когда случился взрыв… она держала меня за руку. Сильно так. До синяков. Я до сих пор помню.

Я замолкаю. Слишком больно.

— А самая младшая, Элис, — выдыхаю я, потому что остановиться уже не могу. — Ей было два. Всего два года. Она называла меня «Джисууу» с растяжкой, тыкала пальцем в книжки и требовала читать про ёжика.

Я замолкаю. Горло сдавливает так, что невозможно дышать.

— Я копала её могилу голыми руками, — говорю я, и голос мой звучит чужо, будто не мой. — Земля в подвале была твёрдая, как камень. Радиация всё спекла. Я разбивала её кусками старой трубы, а потом выскребала пальцами. Ногти трескались, шла кровь, но я не могла остановиться. Не могла оставить её просто так. Не могла положить в яму, которую не вырыла сама.

Слёзы текут по щекам, но я их не вытираю. Пусть.

— Я закутала Элис в её любимое одеяльце с зайчиками. Положила сверху игрушку — старого плюшевого мишку, который всегда спал с ней в кроватке. А потом засыпала землёй. Горстями. Я помню, как комья падали на одеяльце и стучали по плюшу. Звук такой… глухой. Страшный.

Хосок берёт меня за руку. Его пальцы в перчатке сжимают мои, и я отвечаю на сжатие.

— Я сидела рядом с её могилой, пока не замерзли руки. Не плакала. Не могла. А потом просто… встала и пошла. Потому что Элен была ещё жива. Потому что мама была ещё жива. Потому что нельзя было останавливаться.

— Ты боец, — тихо говорит Хосок.

Я поднимаю на него глаза. Встречаю его взгляд — тёмный, серьёзный, без капли привычного балагурства.

— Мой отец говорил то же самое, — отвечаю я. Губы дрожат, но я сдерживаюсь. — Перед тем как лёг и не проснулся.

Хосок не говорит «прости». Не говорит «всё будет хорошо». Он просто стоит рядом и держит меня за руку. И этого достаточно.

— Элен умерла через несколько дней, — продолжаю я, потому что слова рвутся наружу. — Мама — ещё через три. Отец продержался дольше всех. А потом его сердце остановилось. Я осталась одна. В подвале. С четырьмя могилами.