Людмила Бешенцева – Свет полярной звезды (страница 3)

Отвлёкшись от разговора, не сразу слышу ответ на свой вопрос:

— Я тут уже почти год, так что отыскал ключ на случай, если понадобятся пути отхода.

Принимаю информацию благосклонно, однако удивляюсь, когда он протягивает ключи мне и говорит:

— Ты за рулём.

Хмуро окидываю странный транспорт взглядом, но сажусь и завожу мотор — вдалеке снова слышатся звуки преследования. Срываемся с места слишком резко. Чувствую, как чудик хватается за мою талию, но прощаю ему эту шалость. Хотя бы потому, что вожу крайне небрежно и он чуть не слетает на первом же повороте.

Мы вдвоём уносимся дальше на север, к другим городам. Я не знаю, радоваться ли, что теперь я не одна. Наверное, да: нашёлся постоянный донор для моих нужд. Хотя он скорее ноша, которую придётся тянуть на своём бабьем горбу. Надеюсь, что не прогадала, подписавшись на эту новую дружбу, и мне не будет стоить этот промах собственной жизни.

Глава 4: Свобода в грязи

Каждый может объяснить, что такое день и ночь. И то и другое составляет сутки. Но только так было раньше. Сейчас во всём мире царит что-то среднее. Хотя ближе к Антарктиде довольно светло, намного лучше, чем в той же южной части. Правда, люди до сих пор цепляются за старые сутки, словно они — осколок из прошлой жизни, напоминание о том, что когда-то всё было иначе и светило солнце, которое сейчас скрыто под грузными серыми облаками. Я к таковым себя не отношу и сплю тогда, когда выматываюсь из сил — так больше времени остаётся на передвижение.

Мы едем по старым меркам времени примерно часов восемь. Проехали ещё один город и даже дозаправились. Но что мне кажется куда страшнее, так это то, что Хосок напоминает психа. Пока мы находились в развалинах на окраине города, этот парень отыскал сноуборд и пытался привязать его к снегоходу. Смотрю на всё это и не понимаю его стремлений. Вся атмосфера окружающего мира не располагает к веселью. Спешу об этом сообщить собеседнику:

— Хосок, не будь ребёнком, это глупо. Тебе не кажется, что заниматься чем-то подобным в постапокалипсисе как-то не айс?

Он на это улыбается слишком позитивно и отвечает на радостной ноте:

— Как раз это меня и веселит: все старые устои рухнули. Вседозволенность и свобода! Разве нельзя этим насладиться сполна?

Перебиваю собеседника с горькой усмешкой:

— Следуя твоей логике, те дикие, что гнались за нами недавно, тоже свободны. И итогом стало их полное безумие. Тоже хочешь с ума сойти?

После этого Хосок осматривает меня внимательным взором, становясь резко умным — правда, всего на пару секунд. Затем улыбается и отвечает:

— Теперь у них есть право сойти с ума. Только не от свободы, а от того, что им нужен был старый контроль и стабильность. Винить их за это крайне глупо. Ты не знаешь, что станет с тобой через какие-то полгода.

Эти слова из уст такого труса лишают меня дара речи. Сказаны они слишком заумно на мой взгляд. Я как бы сама не считала себя гением. Ухожу в свой внутренний мирок с подобными мыслями, стараясь заново понять этого человека, узреть его суть. Нажимаю на газ, когда он даёт мне отмашку, и мы срываемся с места. Пару раз оборачиваюсь, проверяя, не сдуло ли наездника. Однако Хосок установил себе держатель, отчего легко скользит по льду и снегу. Вид его в специальных очках вызывает невольную улыбку. Где-то в глубине сердца рождаются воспоминания счастливого детства — такие забытые из-за того, что этот мир канул в бездну, отчего кажущиеся чужими всего на пару секунд.

Эти идиотские гонки длятся часа два с лишним. Если честно, сильно устаю от них, потому что путь приходится выбирать поровнее. Отчего вглядываюсь в снег, который не радует спектром цветов: лишь серый и белый. Торможу медленно, осматриваясь в поисках ночлега. Но везде пустырь и предельная тишина. Выход один: придётся ставить палатку, хотя это крайне небезопасно.

Хосок видит моё замешательство, поэтому включает режим чудика. Улыбается, показывая зубы, и, не кривя душой, заявляет:

— Хищников отпугнёт огонь, а людей — ружьё. Так что расставляй палатку, я пойду за хворостом.

Обречённо соглашаюсь, наблюдая за удаляющимся силуэтом на сноуборде. Где только этот человек берёт энергию для позитива? Мой внутренний источник света давно иссяк.

На льду приходится вбивать колышки молотком. Хорошо, что они тоже из стали, и слой смёрзшейся воды большой и плотный — под воду уйти меня вообще не тянет.

Когда палатка уже плотно стоит, из леса появляется Хосок, и он не один: за ним хвостиком бежит прихрамывающая собака. При этом сзади у него привязана охапка хвороста — интересно придумал. Благодаря этому мы сумели развести аж три костра по периметру. Только потом взялись за приготовление ужина. В небольшой котелок сначала попала талая вода, затем специальная таблетка. Их выдавали около куполов, они убивали всех известных микробов, а также снимали радиацию. Часто именно города по суевериям просят обходить стороной.

Однако это не всегда так: в некоторых местах людей снабжают специальными средствами для выживания. Наверное, тех, кто в куполе, берёт совесть за яйца. Ну ещё бы: у них там — цивилизация, а у нас — ад земной. Сказки, которыми пугали грешников, обрели некую иную форму, хотя в бога я не верю. Перед тем как отправиться в дальний путь, я сама набрела на такой пункт, что снабдил меня этими таблетками, аптечкой с большим количеством лекарств и специальным устройством, сообщающим о высокой радиоактивной зоне. Правда, такие места чаще встречаются там, где атомные бомбы и рванули.

Пока я размышляла о прошлом и бурлил наш суп на рыбных консервах, мой товарищ решил подружиться со своим «хвостом». Собака лежала и вылизывала рану, жалобно поскуливая. Мне, конечно, эта идея не пришлась по душе, отчего я предупредительно пробурчала:

— Лучше не прикармливай, иначе привяжется — придётся застрелить.

Он на это только улыбнулся и, подбираясь к животному всё ближе, прошептал:

— Зря ты так. Разве не знаешь, что у собак усиленный слух и обоняние? Думаю, она нам пригодится. И прокормить мы её сможем.

Мда. И как с ним спорить, если он любое моё предупреждение с лёгкостью опровергает? Хосок протянул — по породе вроде бы хаски — небольшой пакетик с консервой специально для собак. Та сначала неуверенно принюхалась, затем всё же начала есть. Этот парень решил, что проблем, по-видимому, нет, и захотел погладить животное. Видимо, у него никогда не было домашнего питомца. Конечно, такая наглость не понравилась собаке, и та всадила зубы в руку этому идиоту. Однако и тут он отреагировал странно: продолжал её гладить, и она, расцепив пасть, облизала рану, а потом бросилась наутёк. Хосок ухмыльнулся ей вслед и вернулся ко мне с окровавленным запястьем.

Первым моим действием был подзатыльник этому умнику и ругательство:

— Ты идиот, вообще псих! Как только дожил до сегодняшнего дня?

Он же, как обычно, ответил на своей волне:

— Лучше бы ранение обработала. Нужно всегда надеяться на лучшее. Иначе жизнь теряет смысл.

Мне осталось только пожать плечами и порыться в рюкзаке. Там нашлись перекись водорода и бинт. После быстрой обработки и ужина мы забрались в палатку. Вскоре, кроме потрескивания костра, ничто не нарушало тишины за пределами нашего укрытия. Надеюсь, завтрашний день не принесёт нам новых приключений. Что-то их стало слишком много с появлением этого чуда, что совсем не от мира сего, контуженного психа.

Глава 5: Человеческая суть

Это утро было необычным. Впервые за очень долгое время совсем рядом кто-то пыхтел — и при этом тот человек не собирался всадить нож в спину. По крайней мере, Хосок на такого не похож. Ничто в эти утренние часы не нарушало покоя, разве что болезненный стон. От него стало очень не по себе. Резко сев, я раскрыла спальник этого чудика и тут же поразилась его бледности и взмокшему лицу. При прощупывании парень оказался горячим, раскалённым.

Рука, дёрнувшаяся к аптечке, замерла. В голове зароились тараканы, нашёптывая не хуже змея, что уговорил Еву на грех: «Без него тебе будет проще! Он только мешается и излишне куролесит. Брось его!»

За минуту сомнений стало не по себе. Когда это я успела стать такой бесчеловечной? Совесть вышла на первый план, долбанула из дробовика и ласково прикрикнула на тёмную сторону: «Цыц, демоны!» Те с криками разбежались, рука успешно схватила аптечку. Пришлось поднять парня, положив к себе на колени, и заставить выпить антибиотик и жаропонижающее. Спустя минут тридцать после этой процедуры Хосок открыл глаза и вымученно улыбнулся. Моя рука прошлась по его голове, я честно старалась быть добрее, когда спрашивала:

— Тебе ставили прививку от бешенства?

Он кивнул и облизал пересохшие губы.

— От столбняка, надеюсь, тоже?

На второй вопрос мой спутник тихо прошептал:

— Не успел, так что нет.

На последнем слове он потерял сознание — и это сильно всколыхнуло мою панику. Столбняк ведь не шутка, а сыворотки у меня нет. В аптеках эта дрянь не продаётся, да и какие аптеки — апокалипсис, детка! Единственный вариант — попробовать получить что-то подобное на фермах, где разводят лошадей. У отца всегда такие были, на всякий случай. Вот только уйти наугад я не могу, как и оставить больного на произвол судьбы.

С такими мыслями я открыла карту, и нам несказанно повезло. В двадцати двух с половиной километрах находилась конеферма примерно на пятнадцать стойл. Первая проблема была почти решена. Для решения второй мне пришлось тащиться в лес за большими ветвями и связать их в лежанку. Кстати, та собака бегала на расстоянии метров десяти от нас, и у меня зарождалось огромное желание её застрелить. Но тратить пули ради простого смертоубийства глупо, а жрать этого блохастика я не собираюсь.