Людмила Бешенцева – Созидательница Планеты Акабар (страница 4)

— Выдержишь, — он протянул руку, и я почувствовала тепло — на больничной робе, на лице, на ладони, — хотя он не касался меня. — Ты — моя дочь. Ты из крови и пламени. Ты не сломаешься.

— А ты? Ты придёшь?

Он помолчал.

— Я не могу. Корабль готов, но ваше правительство сбивает любой корабль Ка-Тара, приближающийся к Земле. Я проработаю защиту. Но когда ты наберешься сил сама и позовешь — я найду тебя. Где бы ты ни была.

— Как я выберусь? У меня нет сил.

— Они вернутся, — сказал он. — Верь в себя.

Он исчез. Я проснулась с мокрым от слёз лицом. Блокиратор всё ещё давил на запястье. Но глубоко внутри, там, где жила сила, я почувствовала слабый ток — как будто что-то шевельнулось.

Я продержалась ещё два года.

На третьем году я перестала есть. Не от отчаяния — от расчёта. Если я ослабею, они будут больше времени держать меня в камере, будут меньше экспериментировать. Блокиратор — не единственный способ подавить силу. Голод тоже работает.

— Ты худеешь, — заметил Мефистофель, когда я в очередной раз отказалась от завтрака. — Это не в наших интересах.

— Ваши интересы меня не волнуют, — ответила я.

Он усмехнулся.

— Забавная. Знаешь, что мы сделаем, если ты умрёшь? Вскроем тебя. Изучим каждый орган, каждый нерв, каждый кусочек твоего странного тела. Твоя смерть будет полезнее твоей жизни.

Я сжала зубы и начала есть через рвотный рефлекс. Не потому, что испугалась — потому что не хотела отдавать им даже своё мёртвое тело.

Четвёртый год. Мне было семнадцать. Блокиратор давил, но внутри, под рёбрами, сила клокотала, как магма в жерле вулкана. Я научилась понемногу просачиваться сквозь блок — настолько, чтобы читать мысли охранников, чтобы чувствовать энергию вокруг, чтобы мечтать о побеге.

И однажды вулкан проснулся.

Я почувствовала это раньше приборов. Земля под ногами дрогнула, загудела, как огромный зверь перед прыжком. Запах серы просочился сквозь вентиляцию. В мыслях учёных появилась паника.

— Извержение! — закричал кто-то в коридоре. — Эвакуация!

Меня поволокли — двое солдат, один бросал взгляды на мои наручники, другой лихорадочно крестился. Блокиратор всё ещё давил на запястье. Но я чувствовала, как он слабеет — нанотехнологии не были рассчитаны на сейсмическую активность. Внутри что-то щёлкало, переключалось, ломалось.

Мы выбежали в гараж. Титановый фургон — без окон, без надежды. Меня засунули внутрь, захлопнули дверь. Я слышала, как заводится мотор, как земля дрожит всё сильнее, как камни падают на крышу.

— Сейчас или никогда, — прошептала я.

Я закрыла глаза и позвала силу — не ту, что блокировали, а ту, что жила глубже, в костях, в крови, в тех клетках, которые унаследовала от отца. Я позвала её не голосом — душой.

Блокиратор взорвался. Осколки впились в кожу, но через секунду выпали — раны затянулись мгновенно. Сила вернулась — не постепенно, а мощным потоком, как будто кто-то открыл шлюзы. Я чувствовала каждую молекулу фургона, каждый винтик в моторе, каждую каплю пота на лбу водителя.

Я растопила стены. Титан плавился, как воск, под моим взглядом. Я шагнула наружу — в огонь, в дым, в ад.

Вулкан извергался. Лава текла по склону, уничтожая леса, лабораторию, всё, что было моей тюрьмой четыре года. Я шла босиком по раскалённым камням и не чувствовала жара. Пламя расступалось передо мной, как Красное море перед Моисеем.

Сзади кричали.

— Стой! Стрелять буду!

Я не обернулась. Пули отскакивали от невидимого щита, падая на землю сплющенными комочками металла.

Я бежала к океану. Там, за огненной стеной, была вода — холодная, солёная, живая. Я вбежала в волны и поплыла, не зная куда, пока лаборатория не скрылась за горизонтом.

На берегу маленького необитаемого острова я рухнула на песок и впервые за четыре года заплакала. Не от боли. От облегчения.

Я была наконец-то свободна.

Глава 3: Остров, где время застыло

Остров был маленьким. На картах такого не было — ни на бумажных, ни в спутниковых снимках, которые я научилась взламывать на четвёртом году заточения в моменты ослабления блокатора. Просто кусочек суши посреди Тихого океана — полоска белого песка, кокосовые пальмы, лагуна с бирюзовой водой и риф, за которым начиналась бездна.

Я доплыла до него через три часа после побега. Вода была холодной, но я не чувствовала температуры от стресса. Волны били в лицо, но я не захлёбывалась — лёгкие работали как жабры, вытягивая кислород прямо из соли и планктона. Акулы кружили рядом, но я читала их мысли — простые, как удар молнии: «голод», «опасность», «плыть прочь». Они не трогали меня. Они чувствовали, что я не их добыча.

Я вышла на берег на закате. Солнце садилось в океан — огромное, красное, как кожан перелётной птицы. Я стояла по колено в прибое, вся мокрая, в рваной робе, с волосами, отросшими до лопаток, и смотрела на огненный шар, который медленно умирал за горизонтом. На душе было пусто. Не больно, не страшно — просто пусто. Как в камере сенсорной депривации, только без стен.

Я упала на песок без сил. Песок был тёплым, мелким, он забивался под ногти, просачивался в волосы, в складки одежды. Я лежала на спине и смотрела на небо. Оно было фиолетовым на горизонте, синим в зените, и в нём уже загорались первые звёзды. Земные звёзды. Чужие. Родные.

Я не знала, к какому миру принадлежу больше, но точно знала именно сейчас отдаю себя добровольно — к этому, песчаному, солёному, пахнущему водорослями и свободой.

«Ты выжила», — сказала я себе.

«Ты сбежала. Ты здесь под восходящей луной. Теперь надо жить дальше».

Но как живут дальше, когда тебя учили только выживать?

Первую неделю я просто существовала.Спала на пляже — под пальмой, на куче сухих листьев, которые собрала в охапку. Ела кокосы — разбивала их камнем и пила молоко, грызла мякость сладкую, с горчинкой. Пила дождевую воду — подставляла ладони под струи, когда шёл ливень, и лизала её, как котёнок. Благо совсем не чувствовала голода — клетки питались энергией солнца, воздуха, океана. Но мне хотелось жевать, глотать, чувствовать вкус. Это напоминало, что я ещё человек. Хотя бы наполовину.

На восьмой день я почувствовала силу.Не ту, которую отнимал блокиратор — ту, что спала всё время заточения и копилась, как вода за плотиной, а теперь рвалась наружу. Я лежала на песке, закрыв глаза, и вдруг поняла, что слышу не только волны и ветер — слышу песок. Каждую песчинку. Её вес, её форму, её историю. Этот песок был когда-то скалой, потом осколком, потом пыльцой, которую носили волны тысячелетиями. Я чувствовала время в каждой крупице.

Я села. Протянула руку к океану и вода дрогнула — не от ветра, от меня. Я подняла ладонь, и волна поднялась следом — огромная, прозрачная, в которой плясали солнечные зайчики. Повела рукой влево — волна пошла влево, огибая остров. Я опустила руку — волна легла, как послушная собака. Счастливый смех сорвался с моих губ. Впервые за четыре года. Звонкий, радостный, почти истеричный.

— Я могу всё, — сказала я пустому пляжу. — Они не сломали меня.

Но это было не совсем так. Они сломали кое-что. Мою веру в людей.

Вторая неделя принесла новые открытия.Я исследовала остров — маленький, в пару километров в поперечнике, с густым кустарником в центре и лагуной, где водились рыбы с золотистой чешуёй. Построила шалаш из пальмовых ветвей — непрочный, но свой. Научилась добывать огонь силой мысли — достаточно было представить искру, и она вспыхивала на кончиках пальцев, пахнущая озоном. Купалась в лагуне каждый день и смотрела на своё тело. Оно не изменилось. Всё та же бледная кожа, рыжие волосы, голубые глаза. Но внутри что-то переменилось. Я больше не чувствовала себя ребёнком. Четыре года в лаборатории убили во мне детство. Теперь осталась только взрослая — уставшая, подозрительная особа, готовая в любую секунду к бою.

На пятнадцатый день я впервые задумалась о маме. Сидела на берегу, смотрела на закат и вдруг вспомнила её лицо — не то, каким видела в лабораторных видео, а то, из детства. Она печёт пирог, улыбается, напевает. На ней синий халат, в котором она ходила по утрам. Волосы растрёпаны, щека в муке. Она поворачивается ко мне и говорит:

«Лизи, принеси яблоки из погреба».

Я не пошевелилась. Лишь сидела и смотрела на океан, по которому бежали золотые дорожки от заходящего солнца. Слёзы текли по щекам — тихо, беззвучно. Я не утирала их.

— Мама, — прошептала я. — Я вернусь. Когда стану сильной. Когда никому не будет под силу меня поймать.

Я не знала, что она уже не ждёт. Или ждёт, но по-другому. С отчаянием. С безнадёжностью. Я не знала, что отчим сказал ей, что я мертва. Что она ходила на кладбище и ставила свечку на пустую могилу. Я не знала ничего.Я была одна на острове, и это одиночество было моим лекарством.

Месяц спустя я начала строить планы.Не побега — возвращения. В большой мир, где люди боялись того, чего не понимали, и уничтожали то, чего боялись.

Я должна была вернуться. Но не как Элизабет, дочь инопланетянина со странными способностями, а как другая. Сев на песок, закрыла глаза и начала менять себя.Это было похоже на лепку из глины — только глиной была моя плоть. Я взяла цвет волос: тёмно-русый, короткий, неприметный. Забрала у них рыжину, спрятала глубоко в корни. Глаза: карие, почти чёрные. Светло-голубая ледяность ушла внутрь, в радужку, где её никто не увидит. Лицо: чуть шире скулы, чуть другая форма губ. Я смотрела в отражение океана и не узнавала себя. Никто не узнает.