Людмила Бешенцева – Созидательница Планеты Акабар (страница 3)

— Раздевайся, — сказала женщина в медицинском халате. Её лицо было гладким, как у куклы, с пустыми голубыми глазами и белыми, почти прозрачными ресницами. Она не была жестокой. Она просто делала свою работу.

Я разделась. Мне было тринадцать, и стыд уже не имел значения. Стыд — это роскошь для тех, кого могут унизить. Меня уже нельзя было унизить — я была вещью. Вещи не стыдятся своей наготы.

Меня пристегнули к кушетке. Кожаные ремни пахли чем-то химическим, резким. Женщина взяла шприц — игла блеснула под лампой дневного света — и попыталась взять кровь из вены. Игла согнулась. Она попробовала снова — та же история. Моя кожа не поддавалась обычным инструментам.

— Принесите лазерный скальпель, — сказала она без эмоций.

Скальпель был тонким, с синеватым свечением. Он разрезал кожу на моём предплечье — я почувствовала лёгкое тепло, но не боль. Кровь потекла в пробирку — тёмная, густая, с золотистыми искрами, которые странно мерцали под светом.

— Необычно, — прокомментировала женщина, разглядывая пробирку. — Гемоглобин с металлическими включениями. Никогда такого не видела.

«Интересно», — подумала я. — «Теперь они будут знать, что я не просто гибрид. Я — что-то новое. Что-то, что можно изучать годами».

Я не ошиблась.

Первые дни были «ознакомительными». Меня возили по разным кабинетам, сканировали, просвечивали, изучали под микроскопами. Я узнала, что мои кости в три раза плотнее человеческих, что нервные окончания работают иначе — сигналы идут, но мозг их блокирует, превращая боль в нейтральную информацию. Мои глаза видели в инфракрасном и ультрафиолетовом спектрах. Мои лёгкие могли усваивать кислород из воды. Мой мозг работал на сто процентов — все отделы, включая те, что у людей обычно спят.

— Это невероятно, — сказал главный учёный, мужчина с бородкой, на бэйдже которого я прочитала странное имя «Мефистофель». Он носил чёрную водолазку и пахло от него табачным дымом и дешёвым одеколоном.

— Гибрид человека и представителя расы Ка-Тар. Такое случается раз в миллион лет и впервые в моей практике...

— И что вы хотите от меня? — спросила я.

Он улыбнулся. В его улыбке было что-то хищное.

— Пока — ничего. Ты будешь жить здесь, есть, спать, сотрудничать. А мы будем изучать тебя. Ты — ключ к бессмертию человечества, моя девочка. Ты — будущее для земной расы.

Я не поверила ни одному слову. Ни один человек не ищет бессмертия ради блага других. Они ищут его ради власти. Я знала это, потому что читала мысли Мефистофеля — он не умел ставить блоки, как отчим. В его голове были только цифры: гранты, публикации, Нобелевская премия, вечная слава.

Моё тело было его трамплином.

Через неделю «ознакомительный» режим закончился. Начались эксперименты.

— Сегодня проверим реакцию на высокие температуры, — объявил Мефистофель, войдя в мою камеру с помощницей.

Она держала горелку — сине-белое пламя, такое горячее, что воздух вокруг дрожал.

— Положи руку, — сказал он.

Я протянула правую руку, ладонью вверх. Пламя ударило в кожу. Я смотрела, как она обугливается — чернеет, трескается, пахнет палёным, — но не чувствовала ничего. Даже тепла. Через две минуты Мефистофель выключил горелку. Моя ладонь была чёрной, как уголь. А потом, прямо на глазах, чёрное начало осыпаться, и под ним показалась новая кожа — розовая, нежная, целая.

— Регенерация, — прошептала помощница. — Полная. За несколько секунд.

Мефистофель потирал руки.

— Продолжим.

Они пробовали кислоты — серную, азотную, плавиковую. Моя кожа пузырилась, но не разрушалась. Пробовали электричество — я светилась изнутри, как лампочка, но не чувствовала удара. Пробовали вакуум — я задыхалась, но не умирала, лёгкие перестраивались на анаэробное дыхание. Каждый эксперимент записывался на камеру, каждый результат заносился в толстую папку с моим номером.

Но самым страшным были не физические опыты. Самым страшным была камера.

Они называли это «сенсорной депривацией». Маленькая комната — два на два метра, без окон, без звуков, без света. Меня запирали там на сутки, на двое, на трое. Блокиратор по-прежнему сжимал запястье, не давая использовать даже искру силы. Я сидела в полной тишине, и единственным, что я слышала, был стук собственного сердца.

«Бум-бум. Бум-бум».

Я считала удары. Миллион, два миллиона, десять. Я запоминала число, чтобы не сойти с ума. Я придумывала истории — о звёздах, о красной планете, об отце, который вернётся и спасёт меня. Я рисовала в воображении картины — сады с огненными цветами, людей с кожей цвета заката, океаны, в которых вода была оранжевой, как апельсиновый сок.

— Ты странная, — сказала мне однажды медсестра, когда меня вывели после тридцати шести часов темноты.

— Другие кричат. Оьразцы молят о пощаде. Ты просто сидишь и смотришь в одну точку. Ты вообще живая?

Я посмотрела на неё. Она была молодой, с веснушками на носу и рыжими волосами — почти такими же, как мои, только не такими яркими.

— Живая, — ответила я. — Просто я знаю, что когда-нибудь это кончится.

Она не поверила. Но я сказала правду.

Шли месяцы. Я перестала считать дни — начала считать недели, потом кварталы. За окнами моей камеры (у меня появилась камера с маленьким зарешечённым окошком) сменялись времена года. Я видела, как тает снег, как распускаются листья, как они желтеют и падают. Понимала время по этим маленьким знакам, которые доносились с поверхности.

Первый год закончился, когда я впервые увидела небо.

Меня вывели на прогулку — так они называли час пребывания в бетонном дворике под открытым небом. Надо мной было настоящее небо — голубое, с облаками, с солнцем. Я смотрела на него и плакала. Впервые за долгое время. Не от боли — от тоски по дому, по маме, по жизни, которую у меня отняли.

— Не реви, — сказал охранник, пожилой мужчина с седыми висками. — Сама виновата. Родиться надо было человеком, а не выродком.

Я не ответила. Он не заслуживал моих слов.

В камере я лежала на кровати и смотрела в потолок. Блокиратор не снимали никогда, даже во сне. Моя сила была заперта, как зверь в клетке, и она словно будучи живой, злилась. Я чувствовала её — глубоко внутри, под рёбрами, там, где у людей болит сердце от любви. Она пульсировала, бурлила, ждала, а главное жаждала свободы.

«Скоро», — шептала я ей. — «Скоро мы вырвемся».

Второй год принёс новые испытания.

Они поняли, что физические травмы не причиняют мне боли. Тогда они взялись за другое — за мою душу.

— Сегодня проверим психологическую устойчивость, — сказал Мефистофель, входя в камеру с планшетом в руках. — Будем задавать вопросы. Постарайся отвечать честно. Оборудование зафиксирует любую ложь.

— Какие вопросы? — спросила я.

— О твоей матери.

Сердце ёкнуло. Но я сдержала лицо.

Он начал с простого: имя, возраст, профессия. Я отвечала. Потом вопросы стали личными: как она познакомилась с твоим отцом? Что она чувствовала, когда он улетел? Плакала ли по ночам?

— Не знаю, я тогда не родилась еще, плакала, — сказала я. — Иногда. Но она сильна духом.

— А ты? Ты сильная? Как считаешь?

— Я выживу, в этом уверена на сто процентов! — ответила я.

Он улыбнулся своей хищной улыбкой.

— Пустые мечты.

Вопросы стали сложнее: как ты к ней относишься? Любишь ли ты её? Что бы ты сделала, если бы её жизнь зависела от твоего сотрудничества?

Я молчала. Тогда он показал мне видео.

Мама сидела на кухне, пила чай, смотрела в окно. Под глазами у неё были тени, волосы спутаны. Она выглядела старше на десять лет.

— Она ждёт тебя, — сказал Мефистофель. — Не спит ночами. Ходит к твоей пустой комнате и сидит там часами. Она думает, что ты в бегах. Что ты жива. Хочешь, мы скажем ей, что ты мертва?

— Нет, — вырвалось у меня.

— Тогда сотрудничай. Расскажи, что ты знаешь о расе Ка-Тар. Об их технологиях. О том, как они путешествуют между мирами.

Я рассказала то, что придумала сама в той темной камере. Ведь по сути — не знала ничего, как и они. Но он был доволен.

Психологическое давление продолжалось месяцами. Они показывали мне снимки мамы — счастливой на свадьбе с отчимом, грустной в день моего «исчезновения», уставшей на работе. Они подсовывали письма, которых она не писала — с мольбами вернуться, просьбами не сдаваться. Я знала, что это подделка. Но сердце ныло. Оно всегда сжималось и болело, даже если тело не чувствовало ударов.

В одну из ночей мне приснился отец снова.

Он стоял в красном сиянии, и его глаза были печальными.

— Дочь моя, — сказал он. — Ты страдаешь. Я знаю. Но твоя сила растёт, даже сквозь блокиратор. Она копится, как вода за плотиной. Когда плотина рухнет, всё изменится.

— Когда это случится, пап? — спросила я. — Я не выдержу больше.