Людмила Бешенцева – Созидательница Планеты Акабар (страница 2)

В десять лет случилось то, что я не могла объяснить. Ведь первые услышала голос отца.Это случилось во сне — или не во сне. Я лежала в кровати, и вдруг воздух наполнился золотым свечением. Оно текло из углов, из щелей между половицами, из розетки, которая давно не работала. Свет сгустился в фигуру — высокую, краснокожую, с глазами цвета утреннего неба.

— Дочь моя, — сказал он.

Голос был низким, вибрирующим, как далёкий гром за горизонтом.

— Я далеко. Я не могу прилететь за тобой. Но всегда слышу тебя. Твоя сила растёт. Когда она станет полной — я приду.

Я села на кровати, сердце колотилось где-то в горле.

— Папа? — прошептала я. — Ты настоящий?

Он улыбнулся. В его улыбке не было той тоски, что в детских снах — только тёплая, грустная нежность.

— Такой же настоящий, как ты. Помни: ты не одна. Твоя мать дала тебе сердце. Я дал тебе душу. Другую. Которая принадлежит не только этому миру.Он начал таять, растворяться в воздухе.

— Подожди! — крикнула я. — Когда ты вернёшься?

— Скоро, — прошелестело в ответ. — Скоро.

На стене напротив, там, где ничего не было, загорелся едва заметный красный символ — круг, разделённый на три части, похожий на солнце с тремя лучами. Через минуту он погас, оставив только слабое свечение на обоях, которое исчезло к утру.

Я не рассказала маме. Она бы испугалась или подумала, что я схожу с ума. А отчиму тем более нельзя было знать, что могу связываться с другими мирами.

В двенадцать лет я могла ходить по воде, как по асфальту. Могла дышать под водой, не всплывая часами, и чувствовать себя как дома — вода обволакивала, успокаивала, становилась продолжением моего тела. Я могла читать мысли в радиусе километра — слышать, о чём говорят соседи, о чём шепчутся в больнице через дорогу, что замышляют продавцы в магазине. Я могла внушать людям простые желания — «отойди», «забудь», «иди спать».Я не пользовалась этим, кроме как ради самообороны.

Мама просила не показывать. Я не показывала.Но отчим знал. У него были свои способы слежки — камеры, скрытые в люстрах, жучки под подоконниками, информаторы среди местных алкашей, которым он платил бутылкой. Я чувствовала их — маленькие холодные точки в энергетическом поле дома, но не могла уничтожить, не выдав себя. Если блокираторы начнут ломаться, он заподозрит.

Мы играли в молчаливую войну — он и я. Он ждал подходящего момента, когда я стану достаточно ценной, чтобы сдать. Я ждала, что он передумает, или умрёт, или уедет навсегда.Он не передумал, а я не успела.

Крушение школьного автобуса случилось в пятницу, тринадцатого декабря. Зимняя поездка в краеведческий музей, сорок детей, две учительницы, старый жёлтый автобус с облупившейся краской.Я сидела у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. В наушниках играла музыка — группа, названия которой я не запомнила, но мелодия была грустной, лунной, с долгими скрипичными партиями.

За стеклом летел снег. Я смотрела на него и видела не белую крупу, а миллионы кристаллов, каждый уникальный, каждый падает по своей траектории, каждый может изменить мир, упав не туда.

Я часто так делала — уходила в себя, в микроскопический мир, где не было ни школы, ни отчима, ни страха. Где было только я и законы вселенной.Хруст. Визг шин. Крик.Я вынырнула из транса за секунду до удара. Автобус занесло на льду — шина лопнула, руль вырвало из рук водителя. Машина накренилась, стекла полопались, как яичная скорлупа, брызнув осколками в разные стороны. Дети закричали. Учительница заорала испуганно:

«Держитесь! Голову пригните!».

Я не держалась. Меня выбросило через заднее окно — я помню, как стекло разлетелось фейерверком, как снег ударил в лицо, как я пролетела несколько метров и приземлилась в сугроб. Мягко, как на перину. Я вскочила сразу не раздумывая. На мне не было ни царапины.

Автобус лежал на боку, дымился, изнутри доносились крики, стоны, молитвы. Я вбежала внутрь — через дверь салона, которую кто-то выбил ногой. Внутри было месиво: сиденья порваны, портфели разбросаны, кровь повсюду. Учительница математики Анна Петровна держала за шею Пашку Сидорова — у того из плеча торчал кусок стекла, размером с ладонь. Кровь хлестала, как из крана.

— Не двигайся! — крикнула я. — Отойдите!

Я положила руки на грудь Пашке. Закрыла глаза и увидела.Видение было ярче, чем когда-либо. Каждая вена, каждая артерия, каждый капилляр — всё это сияло передо мной, как карта звёздного неба. Разорванные сосуды, легочная артерия, которая истекает, осколок, который пережал нерв и застрял в мышце. Я потянулась внутрь — не руками, а той силой, что текла в моей крови, силой созидания, унаследованной от отца.Клетки поползли, как живые, соединяя разрывы. Кровь остановилась, осколок стекла вытолкнуло наружу — он упал на пол с тихим звоном.

Пашка вздохнул — глубоко, почти судорожно, — и открыл глаза.

— Живой, — сказала я.

Потом был водитель — его селезёнка лопнула, и он терял сознание. Потом Ленка из параллельного класса — сильный удар головой, сотрясение и внутреннее кровотечение. Потом ещё трое — переломы, порезы, ушибы внутренних органов. Я исцелила всех, до кого могла дотянуться, за десять минут. Десять минут, которые изменили всё.

Когда приехала скорая, я стояла в стороне, в чужой крови, вся в снегу, без шапки, с растрёпанными рыжими волосами. Меня трясло — не от холода, от нервов. Я не знала, что делать с руками. Просто стояла и смотрела, как раненых грузят в машины.Кто-то из журналистов успел снять меня на телефон. Моё лицо — белая кожа, глаза цвета льда, рыжая грива — облетело все новости.

«Девочка, которая выжила после крушения автобуса без единой царапины и спасала раненых», — гласила подпись.

Она не врала. Но и не говорила всей правды.Я вернулась домой поздно. Мама встретила меня в коридоре. Её лицо было мокрым от слёз, в руках она сжимала крестик, которого раньше никогда не носила.

— Лизи, — прошептала она. — Они придут. Я чувствую.

— Кто?

— Те, кто охотится за твоим отцом. И за тобой. Роберт — она запнулась, проглотила имя. — Он уже звонил кому-то. Я слышала.

Я обняла её крепко. Мама была тёплой, пахла яблоками и совсем неуловимо страхом.

— Я не дам им забрать меня, — сказала я. — Не волнуйся. Это былп ложь... Самая первая сказанная матери в лицо,без тени сомнения.

Через семь дней отчим постучал в мою дверь в два часа ночи.

— Лизи, одевайся, — сказал он, и голос его был спокоен, как у врача, сообщающего диагноз. — Надо уехать. Ты в опасности.

Я посмотрела в его серые глаза и прочитала всё. План. Машины за углом. Люди в форме без опознавательных знаков. Деньги, которые ему переведут за «Образец 13-Б». И холодное, деловое удовлетворение — наконец-то, после стольких лет ожидания.

— Ты врёшь сейчас, — сказала я.

Он не смутился. Взял меня за руку — холодными, цепкими пальцами — и повёл к выходу. Я могла сопротивляться. Могла ударить током, усыпить, сжечь дотла. Но тогда мама может погибнуть. Ведь лучше заложника не найти в этой ситуации. Они заберут и её. Я читала в его мыслях:

«Свидетельница не нужна. Если будет мешать — уберём».

Я пошла. Молча. В машине меня уже ждали двое в чёрных куртках. Они заковали мои запястья в браслет — широкий, металлический, с холодным синим свечением. Блокиратор. Он сжал мою силу, как удавка, и внутри всё погасло.

— Не бойся, — сказал отчим на прощание, стоя у открытой двери микроавтобуса. — Это для твоей же безопасности.

Я не ответила. Но запомнила его лицо — спокойное, почти скучающее, с лёгкой улыбкой в уголках губ, — чтобы когда-нибудь не забыть, кто предал меня первым.Дверь захлопнулась. Мотор заурчал. Сзади, на крыльце дома, стояла мама дрожа от страха, а возможно ледяного северного ветра. Босиком, в ночной рубашке, с растрёпанными волосами. Она не кричала. Она знала — если закричит, её убьют.Она смотрела мне вслед и плакала.Я смотрела на неё, пока машина не свернула за угол и не скрылась в ночи.Я не видела её после целых два года.

Глава 2: Образец 13-Б

Лаборатория находилась под вулканом. Я узнала об этом не сразу — сначала была бесконечная дорога на зашторенном микроавтобусе, где я сидела с браслетом на запястье и чувствовала, как сила уходит из тела, подобно воде что вытекает из пробитого кувшина. Потом — подземный лифт, пахнущий озоном и плесенью, с ржавыми стенами, на которых я успела разглядеть царапины — кто-то до меня пытался вырваться. Потом — белые коридоры, такие длинные, что я перестала считать шаги где-то на тысяче.

Меня вели под руки двое мужчин в форме без опознавательных знаков. Они не смотрели на меня. Я была для них не человеком, не девочкой — посылкой, которую нужно доставить адресату в целости. Блокиратор давил на запястье, и внутри, там, где раньше пульсировала сила, была теперь только пустота. Страшная, звенящая пустота.

— Образец 13-Б доставлен, — сказал один из конвоиров в рацию.

Образец. Не девочка. Не человек. Не чья-то дочь. Образец. Как сыворотка крови. Как пробирка с вирусом. Как подопытная мышь, которую купили чтобы убить ради науки. .

Комната, куда меня привели, была белой. Белые стены, белый потолок, белый пол. Посередине — кушетка, обитая дерматином, с кожаными ремнями на руках и ногах. Такие ремни я видела в фильмах ужасов, которые мама запрещала мне смотреть. Теперь они были реальны, и они были для меня.