Людмила Бешенцева – Созидательница Планеты Акабар (страница 1)

Людмила Бешенцева

Созидательница Планеты Акабар

Глава 1: Девочка которая помнила свет

Моё первое воспоминание — не мамина грудь пахнущая молоком, не первый шаг и не крик, с которым врываются в этот мир обычные дети. Моё первое воспоминание — свет.Он лился откуда-то сверху, жёлто-белый, густой, как растопленный мёд, и проникал сквозь мои закрытые веки, окрашивая всё в тёплый оранжевый.

Я лежала на спине, и чьи-то руки держали меня — большие, тёплые, с длинными пальцами, пахнущие хлебом и молоком. Потом руки исчезли, свет померк, и я услышала голос. Не просто слова — настоящую музыку. Женщина пела надо мной, и в её пении было что-то древнее, как само время, и что-то хрупкое, как первый лёд на луже.

«Ты моя звёздочка, — шептала она, когда я уже открыла глаза и научилась различать лица. — Ты моя маленькая инопланетянка».

Я не понимала тогда, что значит «иноплан... ». Думала, так называют всех детей, которые родятся не в срок или с родинкой на щеке. Но уже в три года я заметила: другие дети плачут, когда падают. Заливаются горькими слезами, даже если разбили коленку не сильно. А я — нет.

Я падала с качелей, с лестницы, с горки, вставала, отряхивала коленки и удивлялась, почему воспитательница в детском саду смотрит на меня с таким ужасом.

— У неё что, нервные окончания не работают? — шепталась она с нянечкой, когда я в очередной раз спокойно поднялась после падения с турника.

— Может, она просто крепкая, — отвечала та, но в голосе слышалось сомнение.

Я не была крепкой. Просто была другой.В четыре года впервые взлетела над землёй. Мы гуляли в парке в тот роковой день, стояла поздняя весна, пахло сиренью и свежей травой. Мама толкала меня на качелях, и вдруг я почувствовала, как верёвки лопнули с тихим треском, а тело стало лёгким, как воздушный шарик, который отпустили на ярмарке.

Я не упала, повисла в воздухе — секунду, может, две, — и с высоты двух метров увидела мамино лицо. Оно было белым, как мел, глаза — огромными, и в них плескался ужас.

— Мамочка, прости, — прошептала я, когда гравитация вернулась и я рухнула в песок.

Я не ушиблась. Никогда не ушибалась. Но она заплакала, прижав меня к груди так сильно, что хрустнули рёбра. Я не понимала, почему мой дорогой сердцу человек рыдает навзрыд, ведь я цела. Поэтому просто обняла её за шею и пообещала больше не летать.

С тех пор я старалась быть как все. Не показывать, что могу часами смотреть на муравья и слышать его мысли — чёрно-белые, как старый телевизор, состоящие только из инстинктов. Не признаваться, что ночью вижу сны о других мирах — красном солнце, с тремя другими светилами и высокими людьми, чья кожа отливает закатом, когда странный и дикий мир уходит за горизонт. Не рассказывать, что иногда, когда я сержусь, в воздухе пахнет озоном, а волосы начинают светиться изнутри — слабым, золотистым свечением, которое гаснет, как только беру себя в руки.

Я играла роль обычной девочки. Рыжей, голубоглазой, со странной белой кожей, которая никогда не загорала, сколько ни сидела на солнце. В школе меня дразнили «белой вороной». Мальчишки дёргали за косы, проверяя, настоящие ли они. Девочки шушукались за спиной: «У неё глаза светятся в темноте, я сама видела».

Я не обижалась — лишь читала их мысли. Они боялись. Страх — это всегда инстинкт, боязнь перед чужим неизведанным нечто, перед тем, кого нельзя объяснить и вписать в привычную картину мира.

В пять лет пришёл первый по-настоящему тёмный сон.Мне приснился мужчина с красной кожей. Он стоял в огне, но не горел — пламя лизало его босые ступни, обвивало щиколотки, но не оставляло даже копоти. Его глаза были как два кусочка неба, которые упали на землю и застыли. Он смотрел на меня и улыбался, но в улыбке была такая тоска, такая глубокая, вековечная печаль, что я проснулась в слезах.

Не в тех, что от боли — в тех, что приходят, когда теряешь что-то очень важное, даже не зная что.

— Мама, — позвала я, выбегая в коридор. — Кто тот дядя с красной кожей?

Она замерла на пороге моей комнаты. В руках — кружка с ромашковым чаем, которым она поила меня когда не спалось, и пар поднимался над ней, закручиваясь спиралью. Её лицо стало серым.

— Тебе приснилось, — сказала она слишком быстро. — Пей чай и спи.

Я послушалась. Легла обратно, укуталась в одеяло, но долго смотрела в потолок, где всё ещё брезжили отблески того алого как маки в нашем садке — мира. Я знала: это был не сон. Это был отец. Тот, которого никогда не видела. Кто еще до моего рождения улетел на другую планету, потому что люди оказались слишком жестокими для его расы.

Мама рассказывала мне о нём только однажды — когда мне исполнилось шесть. Мы сидели на кухне, шёл дождь, крупный и частый, барабанил по подоконнику. Она вдруг отодвинула чашку с недопитым кофе и заговорила. Голос её был ровным, как струна, но я слышала, как внутри этой струны дрожит надрыв.

— Твой папа был хорошим, — сказала она. — Он любил нас. Но он не мог остаться. Здесь, на Земле, его бы убили. Или использовали.

— Как использовали? — не поняла я.

Она не ответила. Только погладила меня по голове — ладонью, пахнущей мятой и корицей, — и сказала тихо, почти беззвучно:

— Никогда не показывай никому, что ты умеешь. Обещай мне. Поклянись моей жизнью, так как может лишь дочь своей матери.

Я обещала. И сдержала слово до тринадцати лет. Дольше, чем могла.

В семь лет в моей жизни появился отчим. Мама привела его в дом в холодный ноябрьский вечер, когда я рисовала в своей комнате дракона с тремя головами — красного, с крыльями-парусами и огненной гривой. Я всегда рисовала красное, сама не зная почему.

— Лизи, познакомься, это Роберт, — сказала мама, и в её голосе появилось что-то новое. Надежда.

Я не слышала этого оттенка со дня своего рождения, и он резанул слух, как фальшивая нота в любимой мелодии.Я подняла глаза. Мужчина стоял в дверях, слегка ссутулившись, хотя был высок. Седая голова, твёрдая линия челюсти, подтянутая фигура — бывший военный или что-то вроде того. Пахло от него кожей и дешёвым табаком. Глаза — серые, как асфальт в лужах, и такие же мёртвые. В них не было ни тепла, ни любопытства. Только холодная, профессиональная оценка.

— Здравствуй, Лизи, — сказал он, протягивая руку.

Ладонь сухая, жёсткая, с длинными пальцами.

— Твой отец был моим другом.

Я взяла его за руку. И в тот же миг мир вокруг стал другим — не потому, что он что-то сделал, а потому что я скользнула в его мысли, как ныряльщик в тёмную воду. Не все — он умел ставить блоки, у него была тренированная защита. Но я увидела достаточно.

«Она. Та самая. Гибрид. Дочь Ка-Тара. Цена на чёрном рынке — два миллиона. Если покажу учёным — пять. Надо подождать, пока подрастёт, и подготовить мать. Мать тоже можно использовать».

Я отдернула руку, стараясь не выдать дрожи.

— Здравствуйте, — ответила я вежливо, убрав ладонь за спину.

Мама не заметила. Ни моего побледневшего лица, ни того, как я сжала кулаки. Она смотрела на Роберта и улыбалась — той улыбкой, которой не улыбалась много лет, открытой, доверчивой, почти девичьей. Она была влюблена. Или просто отчаянно хотела быть не одна.Я не могла разбить её счастье. Она заслужила хотя бы иллюзию покоя. Я решила подождать. Может, я ошиблась. Может, его мысли — просто тени прошлого, не имеющие отношения к будущему. Может, он передумает, когда узнает меня ближе.

Я ошибалась. Ошибалась долгих шесть лет.Первые годы отчим вёл себя примерно. Он купил мне велосипед — красный, блестящий, с корзинкой для книг. Водил в парк по выходным, катал на лодке по озеру. Помогал с уроками — особенно с математикой, которую я любила за её стройность и логику.

Мама расцвела. Она перестала плакать по ночам, начала печь пироги, смеяться, звать гостей. Я почти поверила, что он изменился. Почти позволила себе надеяться.Но я продолжала читать его мысли. Это было как болезнь, как навязчивое состояние: каждый раз, когда он входил в комнату, я невольно скользила под его защиту, пробивала блоки, впитывала его планы. И с каждым годом они становились темнее, конкретнее, страшнее.

«Она ещё мала. Надо подождать. Чем старше, тем дороже. Учёные из сектора 7 сказали, что созревание дара заканчивается к пятнадцати годам. Тогда и возьмём».

«Титан не берёт её кожу. Нужен блокиратор. Уже заказали. Специальный, на основе нанотехнологий. Он подавит любые проявления силы».

«Мать не должна знать. Или должна? Если она будет мешать, её можно убрать. Несчастный случай. Все поверят — она всегда была рассеянной».

Я не спала по ночам. Слушала эти мысли, переворачиваясь с боку на бок, и в голове моей зрели другие мысли — о побеге, о защите, о том, как предупредить маму, не разрушив её мир окончательно. Мне было девять, когда я впервые поняла, что идеальной любви не существует. Есть только люди и их чудовищные секреты.Я ждала и училась.

Каждую ночь, когда дом затихал, когда мама засыпала под звук телевизора, а отчим уходил в свой кабинет — звонить тем чудовищам, чьи разговоры мне неудавалось прослушать, — вместо этого, я тренировалась.

Выходила в сад, садилась под старой яблоней и вызывала свою силу. Не всю — только малые крохи, чтобы никто не заметил. Управляла молекулами воздуха — складывала их в тонкие, почти невидимые нити, которые могли бы резать сталь. Создавала ледяные кинжалы из водяного пара, который поднимался над травой. Лечила порезы на своей руке, оставленные случайно — старым ножом, который нашла в сарае.Я становилась сильнее. Но я была ребёнком, и очень боялась.