Любовь Попова – Ночной абонемент для бандита (страница 23)

Пальцы дрожат, но я нажимаю «отправить», и в этот момент я чувствую себя живой.

Это вызов? Или слабость? Я не знаю.

Но я бросаю телефон на кровать, как будто он может укусить, и снова смотрю в зеркало.

Завтра я иду на этот приём. Не ради Ани, не ради мужчин, которые, как она говорит, будут пялиться на меня.

Ради себя. Ради того, чтобы хотя бы на один вечер почувствовать себя той, кто не боится жить.

Кто не боится быть красивой. Кто не боится сказать «нет» — даже Рустаму. Особенно ему.

Глава 24.

Рустам

Галя прижимается ко мне, её рука скользит по моей груди, но я смотрю на телефон, и кровь стучит в висках.

Пять букв — «Олька» — и это чёртово фото.

Она в платье. Бежевом, шёлковом, с этой лямкой, которая будто дразнит, обнажая её спину.

Она смотрит в зеркало, с этой её дерзкой улыбкой, и подпись:

«Зато я не скучаю».

Плевок. Прямо мне в лицо.

Я говорил ей, чтобы купила что-то приличное, но это?

Это не то, что я имел в виду.

Это не для меня.

Это для всех.

Для всех, кто теперь будет пялиться на неё, мою маленькую грязную тайну, которая вдруг решила, что может быть не тайной, а чьей-то мечтой.

Она была моей — тихой, послушной, с этими её книгами и скромными платьями, которые скрывали всё, что принадлежит только мне.

А теперь?

Теперь она выставляет себя напоказ, как товар на витрине. От этой мысли внутри всё скручивается в узел, жжёт как кислота.

Я сбрасываю руку Галки, так резко, что она вздрагивает.

Встаю, чувствуя, как в груди всё кипит, как будто кто-то поджёг мне лёгкие.

Ревность — она не просто злость, она как яд, который просачивается в каждую клетку, заставляет видеть картинки, от которых тошнит.

Она там, в Париже, в этом платье, улыбается какому-то придурку, его руки на её талии, его губы у её уха, шепчущие всякую чушь про любовь и вечность.

А она? Она хихикает, как девчонка, забывшая, кто её трахал, кто заставлял кончать, кто лизал ей…

— Рус, в чём дело? — Галя смотрит на меня, её голос тонкий, почти жалобный. — Я что-то не так сделала?

— Не так, — рычу я, сжимая телефон так, что кажется, он треснет. — Всё не так.

Соблазнить эту шлюшку Шаримова было умным ходом.

Она приносит информацию, знает, кто где и что делает. Мне бы делать вид, что я влюблен, чтобы еще сильнее ее привязать, но в голове всё равно торчит эта гребаная библиотекарша.

Я звоню ей, пишу, а она?

Вместо того чтобы ответить, какого хрена она свалила без разрешения, присылает мне это.

Это платье.

Этот взгляд.

«Зато я не скучаю».

Да что она себе позволяет?

Ощутила вкус секса и пошла в разнос? Решила, что может вот так взять и выставить себя напоказ, будто она не моя?

Она в той библиотеке — дрожащая, невинная, с этими огромными глазами, полными страха и желания. Она была моей, полностью, без остатка. Я видел, как она таяла под моими руками, как её голос ломался, когда она шептала моё имя.

А теперь?

Теперь она в Париже, в этом шёлке, который обнимает её тело лучше, чем я когда-либо, и от этой мысли ревность жрёт меня заживо, заставляет хотеть разбить что-то, кого-то, чтобы заглушить этот шум в голове.

— Всё отлично, Галь, — цежу я, натягивая куртку. — Мне идти надо.

— Куда? — она тянется ко мне, но я уже у двери, не оборачиваюсь. – Рустам, ты вернешься?

Куда?

Погонять по улицам, пока не начнёт тошнить от скорости?

Найти пару обмудков и выместить на них эту злость, что жрёт меня изнутри?

Или доехать до библиотеки и разнести там всё к чертям, чтобы она поняла, что не стоит играть со мной?

Я сжимаю кулаки, представляя её в этом платье, как она улыбается кому-то другому, как кто-то другой смотрит на неё, трогает её, думает, что имеет право.

Она была моей тайной — той, кого я прятал от мира. Словно цель, к которой я иду, несмотря на предвзятое к себе отношение. Я брал её, потому что она позволяла, потому что в её глазах я видел отражение своей силы. Но теперь эта сила ускользает, и ревность шепчет, что я теряю контроль. А если я не могу контролировать одну бабу, то как я смогу контролировать своих людей.

Я сажусь в машину — еду в зал.

Меня встречает сонный Иваныч.

— Рус? Ты чего на ночь глядя?

— Дверь открой и вали спать.

— Может тебе чаю сделать?

— Лучше водки. Есть у тебя?

— Этого добра всегда навалом. Проблемы.

— Ничего такого, чтобы я не смог решить. Тащи.

Дверь хлопает за мной, эхо отдаётся в пустом помещении.

Груша висит, как немой вызов, и я бью.

Сильно.

До боли в костяшках, до хруста в суставах.

— Будет. — Удар. — Делать. Всё. Что. Я. Хочу.

Каждый удар — это её лицо, её улыбка, её «Зато я не скучаю», что горит в голове неоном, ослепляя.

Очень интересно, с кем она там не скучает?