Любовь Попова – Ночной абонемент для бандита (страница 24)

С каким-то лощёным придурком в костюме?

С тем, кто будет шептать ей про книги и Париж, пока я тут рву жилы, чтобы держать всё под контролем?

Я бью, и в голове вспыхивают воспоминания — её стоны, её слёзы, её «Рустам», произнесённое так, будто я бог.

А теперь она не скучает?

Теперь она свободна?

Ревность — она как нож, который я сам вонзаю в себя, представляя, как она смеётся с кем-то другим, как забывает меня, как становится той, кого я не смогу удержать.

Мне ещё ни одна тёлка не сказала «нет».

У них на меня рефлекс, как у собак на свисток.

Сколько номеров в моей записной книжке — десятки, сотни?

Девчонки, которые прибегают по первому щелчку пальцев, готовые на всё, лишь бы я взглянул в их сторону.

И Оля — не исключение.

Не важно, что я бандит. Не важно, что угрожал ей, хватал за горло, исчезал на месяц, оставляя её гадать, вернусь ли я вообще.

Стоило мне появиться, один раз, и она тут же раздвинула ноги. А потом снова — мокрая, дрожащая, моя. Всегда моя.

А теперь строит из себя гордую, непокорённую, в этом шёлковом платье, которое кричит: «Я не твоя». Но это всё только потому, что я сейчас далеко.

Потому что не могу дотянуться до её тонкой шеи, вжаться губами в её маленький рот, заставить её задыхаться от меня, как раньше.

Стоит мне оказаться рядом, и она будет делать всё, что я хочу.

Всё. Без вопросов.

И никакой принц, никакой лощёный хмырь в костюме не помешает.

— Рус, из закуски только килька.

— Сойдёт, — падаю на стул, рядом с которым свой пододвигает Иваныч.

Он откинулся несколько месяцев назад, вышел из зоны с пустыми руками и шрамом на виске. На работу судимых никто брать не хочет — ни в офис, ни на стройку, ни даже в такси.

Круговая порука. Для обычных людей судимый — уже не человек, а мусор.

А свои? Свои не будут держать тебя за просто так. Надо снова идти на дело, доказывать, что ты не пустое место. По сути, так Хасанов и набирал свою банду — подбирал тех, кому некуда идти, но относился к ним, как к мясу. Без уважения, без души.

В книге, которую дала почитать Олька, был другой подход.

Там говорили, что людей можно держать не страхом, а делом. И я попробовал.

Решил их проблемы — долги, суды, тёщ, документы, работу. Так я и открыл этот спортивный клуб для своих, набрал несколько верных мужиков, которые теперь смотрят на меня, как на брата, а не как на пахана.

— Как дочка-то? Дала внучку увидеть? — спрашиваю, глядя на Иваныча. Его лицо светлеет, морщины разглаживаются.

— Ой, да, Рус, уж не знаю, что ты такого ей сказал. Она даже отпустила нас погулять во двор, — он улыбается, как ребёнок, которому подарили конфету. – Что ты ей сказал – то?

Что сказал, что сказал.

— Поговорил по душам.

Не говорить же ему, что я просто дал денег этой меркантильной тварине, его дочери, чтобы она перестала держать его внучку в заложниках.

Ещё одна такая сейчас в Париже.

Кто бы мог подумать, что у моей замухрышки Оли, с её старыми свитерами и умными книгами, окажется сестра-балерина, да ещё с бабками?

Кто бы мог подумать, что эта сестра утащит её в Париж, где она наденет это чёртово платье и решит, что может быть кем-то другим?

Я сжимаю кулаки, представляя, как она идёт по этим их лощёным улицам, как все оборачиваются, как она улыбается, забыв обо мне.

Но она, вернется, рано или поздно. Прямо ко мне в руки.

Глава 25.

*** Оля ***

Утро в Париже встречает меня мягким светом, который просачивается сквозь тонкие занавески.

Я лежу на кровати, всё ещё в той же комнате, где вчера примеряла платье, и первым делом тянусь к телефону.

Сердце сжимается в ожидании — я почти уверена, что увижу десятки пропущенных звонков от Рустама, злые сообщения, полные его обычной наглости, или хотя бы что-то, что покажет, что моё фото в шёлковом платье его задело.

Но экран пуст. Ни звонков, ни сообщений. Только тишина.

Ему плевать? Так получается?

Он так «скучал», что теперь слишком занят, чтобы ответить?

Гнев вспыхивает где-то в груди, но я тут же давлю его.

Если ему всё равно, то мне тем более.

Я в Париже, в городе, где, кажется, можно загадать любое желание, и оно сбудется.

А моё желание простое — забыть этого козла, который только и делал, что унижал меня, заставлял чувствовать себя меньше, чем я есть.

И не важно, что где-то в глубине души его прикосновения, его голос, его запах всё ещё вызывают дрожь удовольствия.

Я не буду об этом думать. Не буду думать о нём.

Я встаю, накидываю лёгкую ночную рубашку и выхожу на балкон квартиры Сладеньких. Утренний воздух прохладный, пахнет свежей выпечкой и чем-то неуловимо парижским. Улица внизу оживает медленно: редкие прохожие спешат по своим делам, кто-то несёт багет, кто-то тянет за руку сонного ребёнка.

Небо затянуто облаками, но даже они здесь кажутся какими-то изящными, словно нарисованными акварелью.

Я обнимаю себя руками, пытаясь прогнать холод и мысли о Рустаме, которые, как назойливые мухи, всё ещё вьются в голове.

— Оленька! — голос Ани вырывает меня из раздумий.

Я оборачиваюсь и вижу её на соседнем балконе, с фотоаппаратом в руках. Щёлк.

Она делает снимок, не предупреждая, ловя меня в этой утренней полудрёме, с распущенными волосами и босыми ногами.

— А ты говоришь, что некрасивая. Ты просто бомба!

Я смеюсь, чувствуя, как щёки теплеют от её слов. Аня всегда умела делать комплименты так, что они звучат искренне, без фальши.

— Спасибо, Ань. Покажешь снимок? Пока еще не отфотошопила, — подмигиваю я, пытаясь скрыть лёгкую неловкость.

Она хохочет, её смех звонкий, как колокольчик, и через минуту уже стоит в моей комнате, показывая кадры на маленьком экране фотоаппарата.

Она начала снимать ещё до того, как я повернулась к ней лицом.

Один снимок — мой профиль, задумчивый, с мягким утренним светом, который обрисовывает линию скул.

Я смотрю на себя и почти не узнаю. Это не та Оля, которая пряталась в библиотеке, боясь собственного отражения.

Это кто-то другой — смелее, живее.

— Девчонки, пойдём завтракать! — голос Ромы врывается в наш уютный мирок. — Я проспорил круассаны собственного приготовления, так что готовьтесь к шедевру.