Любовь Попова – Ночной абонемент для бандита (страница 25)

— Ром, сними нас! — Аня сияет, подталкивая меня к себе. — Когда ещё застанешь Олю в таком хорошем настроении?

Мне ничего не остаётся, кроме как подчиниться. Я дурачусь, строю рожицы, смеюсь, пока Рома играет роль фотографа, щёлкая нас с Аней на фоне светлых стен и утреннего Парижа за окном. Но вскоре его внимание переключается на Аню — он смотрит на неё так, будто весь мир сужается до её улыбки.

Я тихо отступаю, оставляя их наедине, и иду на кухню, где уже ждёт аромат свежесваренного кофе и тёплых круассанов.

Они возвращаются через полчаса, когда я уже домываю свою кружку.

Аня светится, её глаза блестят, а Рома выглядит таким довольным, что я невольно улыбаюсь.

Потеряв девственность, я, кажется, научилась замечать эти тонкие признаки — лёгкий румянец на её щеках, чуть растрёпанные волосы, то, как она касается его руки, словно невзначай.

Они занимались любовью, и Ане это явно понравилось.

Я подавляю смешок, опуская глаза в раковину.

— Наверное, за полчаса всю карту памяти израсходовали, — не могу удержаться от комментария, и они оба смеются, таким искренним, что я невольно заражаюсь их радостью.

— Ох, Оля, ты неподражаема, — Рома качает головой, всё ещё посмеиваясь.

— Ты собирайся, у нас сегодня большие планы, — Аня смотрит на меня с той своей командирской интонацией, которая не терпит возражений. — Спа-центр, парикмахерская, потом маникюр, педикюр, депиляция. Мы сделаем из тебя королеву.

— Ого, большие планы, — я поднимаю бровь, ставя кружку на сушилку. — А грудь ты мне не планируешь увеличить? А вдруг моему принцу не понравятся мои комариные укусы?

Рома прыскает со смеху, так сильно, что проливает кофе на стол, и я невольно хихикаю, глядя на его неловкие попытки промокнуть пятно салфеткой.

— Мне кажется, за последние два дня я услышал от тебя больше слов, чем за всю твою жизнь, — говорит он, всё ещё улыбаясь. — Это что, Париж так на тебя действует?

— Это плохо? — спрашиваю, вытирая стол.

— Наоборот, — Рома смотрит на меня с какой-то отеческой теплотой. — Ты наконец начала применять груз прочитанных книг.

— Груз, скажешь тоже, — Аня фыркает, отмахиваясь от него. — Оленька, одевайся, я сама всё уберу.

Я киваю, но, уходя в комнату, бросаю взгляд на телефон. Экран всё ещё пуст. Ни слова от Рустама. И это молчание ранит сильнее, чем его гневные сообщения могли бы. Но я отгоняю эту мысль. Сегодня я не буду думать о нём. Сегодня я в Париже, и у меня есть шанс стать той, кем я всегда боялась быть.

Я надену это платье, я буду сиять, и, может быть, хотя бы на один вечер я забуду его навсегда.

Глава 26.

Спа-центр встречает нас ароматом лаванды и эвкалипта, мягким светом свечей и тихой музыкой, которая звучит, будто журчание воды.

Аня уверенно шагает вперёд, обмениваясь улыбками с администратором, а я следую за ней, чувствуя себя немного не в своей тарелке.

Всё здесь дышит роскошью: мраморные полы, мягкие белые полотенца, сложенные в идеальные стопки, хрустальные вазы с орхидеями.

Девушка в белоснежной униформе провожает нас в раздевалку, где я переодеваюсь в пушистый халат, который пахнет чистотой и чем-то цветочным.

Первой процедурой становится массаж. Меня укладывают на тёплый стол, и тёплые руки массажистки начинают разминать мои плечи, спину, ноги.

Её движения плавные, но уверенные, и я чувствую, как напряжение, которое копилось месяцами — страх, стыд, воспоминания о Рустаме — начинает растворяться под её пальцами.

Масло с ароматом сандала и жасмина обволакивает кожу, и я закрываю глаза, позволяя себе просто быть.

Впервые за долгое время я не думаю о том, что скажет он, что подумает он.

Я просто дышу.

Потом нас ведут в хаммам. Тёплый пар обнимает тело, пахнет мятой и розмарином. Аня сидит напротив, завернувшись в полотенце, и болтает о приёме, о людях, которых мы там встретим.

Я киваю, но мои мысли где-то в этом облаке пара, в этом тепле, которое смывает всё лишнее. Здесь, в этом влажном полумраке, я чувствую себя чище, легче, словно с меня смывают не только грязь, но и его тень.

После хаммама — обёртывание.

Меня покрывают тёплой маской из морских водорослей, которая пахнет морем и чем-то землистым. Лежу, укутанная, как в кокон, и думаю о том, как странно: я в Париже, в этом роскошном месте, и никто не знает, что я — та самая Оля, которая боялась сказать «нет». Мастер мягко смывает маску, и моя кожа кажется мягче, будто я сбросила старую оболочку.

В парикмахерской всё происходит быстро, но с какой-то французской элегантностью. Парикмахер, худощавый мужчина с аккуратной бородкой, внимательно изучает мои волосы, что-то бормоча на французском.

Он предлагает лёгкие локоны, которые «подчеркнут мою естественную красоту».

Я киваю, не споря, и наблюдаю, как он работает: ножницы мелькают, фен мягко гудит, а мои волосы превращаются в мягкие волны, которые струятся по плечам.

Аня заглядывает, одобрительно кивает:

— Смотри, понравится, будешь и в Москве со мной посещать салоны.

Маникюр и педикюр — это почти ритуал. Мастер, молодая девушка с идеальным маникюром, аккуратно обрабатывает мои ногти, покрывает их лаком нежно-розового оттенка, который, по её словам, «идеально подходит для вечера». Я смотрю на свои руки, такие ухоженные, такие чужие, и чувствую, как внутри что-то меняется. Это не просто лак. Это как будто я начинаю видеть себя по-новому.

Депиляция проходит быстро, но я всё равно краснею, когда мастер с невозмутимым видом работает над моими ногами и зоной бикини. Аня, сидящая рядом, подбадривает:

— Оля, это Париж, тут все так делают. Расслабься.

И я расслабляюсь, потому что она права. Это Париж. И я хочу быть частью этого мира, хотя бы на один день.

К концу дня я чувствую себя другой. Лёгкой, обновлённой, словно каждая процедура стирала не только физическую усталость, но и тот груз, который я тащила за собой — его голос, его руки, его власть надо мной.

Я смотрю в зеркало в спа-центре, и там — не библиотекарша Оля, а женщина, которая готова сиять. Сегодня вечером я надену то платье, и пусть Рустам подавится своим молчанием.

Я в Париже, и я больше не принадлежу ему.

Глава 27.

На приём мы с Аней прибываем, когда за окнами уже сгущаются сумерки, и Париж зажигается тысячами огней. Зал, куда нас вводят, утопает в мягком свете хрустальных люстр, отражаясь в зеркальных панелях и мраморном полу.

Я сдаю приглашение на входе, и Аню тут же утягивают какие-то важные деятели искусства — их лица сияют, а её улыбка, как всегда, ослепляет всех вокруг.

Меня же снабжают бокалом шампанского, холодного, с мелкими пузырьками, и оставляют одну посреди этого великолепия.

Я стою, чувствуя себя чужой, и брожу взглядом по залу. Женщины в платьях, будто сошедших с подиумов, сверкают бриллиантами и жемчугами. Мужчины в строгих костюмах перебрасываются сдержанными улыбками, их жесты выверены, а лица слегка напыщенны. Официанты, словно тени, скользят сквозь толпу с подносами, их движения точны, но в глазах читается лёгкое высокомерие, как будто они знают, что этот вечер принадлежит им не меньше, чем гостям.

Я делаю глоток шампанского, и пузырьки щекочут горло.

Взгляды мужчин цепляются за меня, задерживаются чуть дольше, чем нужно, и я невольно ёжусь. В этом шёлковом платье, с его мягким сиянием и обнажённой спиной, я чувствую себя не королевой, а голой, выставленной на всеобщее обозрение. Сердце сжимается, и я ловлю себя на мысли, что хочу оказаться в своей библиотеке, где пахнет старой бумагой и пылью.

Хочу взять томик Ремарка, перечитать его горькую философию, утонуть в словах, которые всегда спасали.

А ещё — и от этой мысли щёки вспыхивают — хочу увидеть Рустама.

Зачем?

Чтобы снова попытаться собрать волю в кулак и сказать ему «нет»? Теперь, когда он молчит, игнорируя моё фото, это кажется таким простым.

Альберту я ведь отказала. Легко, играючи, дала понять, что секс меня не интересует.

Так почему с Рустамом всё иначе?

Почему даже через тысячи километров я чувствую жжение там, где касались его руки, его губы, его язык?

Это как ожог, который не заживает, и я ненавижу себя за это.

Я ловлю своё отражение в одном из зеркал, висящих вдоль стен. Сегодня мои волосы лежат мягкими волнами, струятся по плечам, как шёлк.

Кожа будто впитала золотистый оттенок осени, а серые тени под глазами, которые визажист нанесла с такой тщательностью, делают взгляд ярче, почти хищным.

Я выгляжу как женщина, которая пришла завоёвывать, а не прятаться. Но внутри всё дрожит, и я не знаю, готова ли я к этому.

— Юная леди скучает? — мягкий французский акцент врезается в мои мысли.