Любовь Попова – Ночной абонемент для бандита (страница 22)

— Тогда хотя бы телефон. Давай я запишу твой номер.

— Не стоит, Альберт Сергеевич. Правда, не стоит, — отвечаю мягко, целую его в щёку, разворачиваюсь и ухожу.

Ну вот, вот же. Легко отказать мужчине. Но почему я так же легко не могу отказать Рустаму. Просто сказать нет и закрыть перед его носом стеклянную дверь библиотеки.

От него пара десятков пропущенных и несколько спокойных сообщений.

«Позвони. Все равно ведь найду тебя».

Эта его тихая истерика даже заставляет улыбнуться.

Это как дразнить тигра в клетке и смотреть как он мучается бедный.

В квартире, которая принадлежит семье сестры, меня встречает вовсе не тишина, а тихий смех Ани и ласковый баритон её мужа.

Тёплый, уверенный голос, от которого сразу пахнет уютом, дорогим парфюмом и спокойной жизнью без потрясений.

Я крадусь по коридору, стараясь проскользнуть в гостевую комнату, пока они не заметили.

Но не успеваю.

— О, пришла наконец! — Аня, как всегда, всё замечает. — И трубку не берёшь. Я волновалась, между прочим.

Голос у неё мягкий, но с лёгким упрёком — таким, от которого чувствуешь себя ребёнком, пойманным на лжи.

— Извини, — бормочу. — Загулялась.

— Там на кровати тебя ждёт платье, — говорит она, наливая себе в бокал вина. — Прости, что не смогла сходить с тобой.

— Да ничего, — отвечаю, и только сейчас замечаю, как уютно им вдвоём.

Скатерть, свечи, тарелки с сыром, бутылка бордо.

Аня смеётся, поправляет прядь волос, а Роман смотрит на неё с таким выражением, словно в комнате нет никого, кроме неё.

— Привет, Ром, — говорю, проходя ближе.

— Привет, Оль. — Он улыбается доброжелательно. — Да зайди ты, что ты как привидение бродишь.

— Ужинать будешь? Привезли ризотто и лазанью, твоя сестра настояла на итальянском ужине.

— Я не голодная, — отвечаю автоматически, хотя желудок уже тихо предательски урчит.

— Не спорь, — Аня поднимает глаза и идет накрывать на стол.

Роман улыбается, подливает мне вина.

— Париж тебе идёт, — говорит он. — Сразу видно, что воздух тут другой.

— А завтра она будет просто сиять и возможно встретит своего принца, — подмигивает Анька, накладывая мне ужин. Пока они болтают, я заглядываю в телефон, на котором новый пропущенный вызов. И новое сообщение, то которого я, пожалуй, и ждала. То, что вдребезги разбивает броню сегодняшнего дня.

«Я скучаю, Олька. Возьми уже трубку».

Сжимаю телефон так, что пальцы белеют.

Семь букв — «Рустам» — пылают на экране как клеймо.

Его имя жжёт, тянет назад, в те ночи, когда я, задыхаясь от страсти, шептала его снова и снова, будто это могло спасти меня.

Будто это могло сделать его человеком, а не зверем, который берёт всё, что хочет.

Сердце колотится, рвётся из груди, и я почти слышу эхо тех моментов — его дыхание, его руки, его взгляд, от которого хотелось кричать и бежать, но я оставалась, прикованная как дура.

Телефон оживает, вибрируя в руках, и я вздрагиваю, будто меня ударило током.

Он звонит. Прямо сейчас.

Его имя мигает, как сирена, требуя, чтобы я ответила, подчинилась, снова нырнула в этот омут.

Взять трубку?

Или плюнуть на всё и заставить его корчиться от неизвестности, как он заставляет меня корчиться от его «я скучаю», которое звучит не как любовь, а как наручники на моих запястьях?

Я падаю на кровать, закрывая глаза, и вдруг чувствую под собой что-то холодное, скользкое, чужое.

Резко вскакиваю, сердце в горле, и вижу его.

Платье.

Бежевое, из шёлка, с одной широкой лямкой.

Оно лежит на кровати, манящее, словно вызов судьбы, который я не смела принять.

Телефон выскальзывает из рук и глухо бьётся о пол.

Я не смотрю на него.

Вместо этого хватаю платье, прижимаю к груди, чувствуя, как шёлк холодит кожу, как он шепчет о другой жизни.

Я бросаюсь к зеркалу в полный рост, свет лампы льётся мягко, но моё отражение — это буря.

Щёки горят, волосы растрёпаны, глаза блестят от чего-то, что я не могу назвать.

Страх? Надежда? Злость на себя?

Завтрашний вечер врывается в мысли, как ветер.

Приём, на который Аня тянет меня с её вечной уверенностью, что я должна блистать.

В России я бы фыркнула и захлопнула дверь перед этой идеей. Сказала бы, что мне не место среди их напыщенных разговоров, что я лучше утону в книгах, чем притворюсь той, кем не являюсь.

Но здесь, в Париже, воздух пропитан свободой, запахом кофе и круассанов, и чем-то ещё — обещанием.

Обещанием, что я могу быть другой.

Хоть на один вечер. Могу быть красивой, желанной, сильной. Не той Олей, которая дрожит от одного взгляда Рустама, которая тонет в его тени.

Я сбрасываю одежду, не глядя, и натягиваю платье.

Шёлк скользит по коже, как его руки в те редкие моменты, когда он был нежен — моменты, которые я храню в сердце, как яд, отравляющий меня каждый раз, когда я пытаюсь забыть про Рустама.

Платье обнимает талию, струится по бёдрам, лямка ложится на плечо, обнажая спину, и я задыхаюсь от того, как это красиво.

Я поворачиваюсь перед зеркалом, и моё отражение — это не я.

Это женщина, которая не боится. Которая может сказать «нет» и уйти, оставив за собой только шлейф шёлка и гордости.

И вдруг — порыв, дикий, необузданный, совершенно мне несвойственный.

Я хватаю телефон с пола, пальцы дрожат, но я открываю камеру. Щёлк.

Я в бежевом шёлке, волосы падают волнами, на губах — дерзкая, почти чужая улыбка.

Открываю короткий чат с Рустамом, прикрепляю фото и пишу:

«Зато я не скучаю».

Сердце бьётся так, будто хочет вырваться из груди.