Любовь Попова – Ночной абонемент для бандита (страница 13)

Его руки находят край моей кофты, и в одно движение он задирает её, обнажая мой просто хэбэшный лифчик.

Холодный воздух библиотеки обжигает кожу, и я инстинктивно пытаюсь прикрыться, скрещивая руки на груди. Мои щёки горят, сердце колотится так, что кажется, оно вот-вот разорвёт рёбра. Но Рустам не позволяет мне спрятаться. Его дыхание становится резким, почти шипящим, как у змеи, готовой к броску. Он ловит мои запястья, мягко, но непреклонно отводит их в стороны, и я чувствую себя уязвимой, обнажённой не только телом, но и душой.

Его взгляд скользит по мне, и в нём нет ни капли сомнения — только тот же голод, что я видела раньше, теперь смешанный с чем-то тёмным, почти одержимым.

Он наклоняется, и его губы касаются моей груди, сначала осторожно, почти невесомо, но затем он стягивает мягкие чашечки, впивается в сосок, скользит по ним языком.

— Охренительные сиськи, Оль. Я еще тогда понял.

Я задыхаюсь от резкой волны удовольствия.

Его зубы слегка задевают другой сосок. Ощущения становятся острее, что заставляет моё тело выгнуться навстречу.

Моя грудь вздымается, дыхание рвётся, и я не знаю, хочу ли я оттолкнуть его или притянуть ещё ближе.

Его руки скользят по моей талии, обжигая кожу, и я чувствую, как моё тело предаёт меня, поддаётся этому жару, этой силе, которая тянет нас друг к другу.

Он снова целует меня, тянет нитями душу.

Библиотека, стеллажи, весь мир исчезают, растворяются в полумраке, и остаётся только он — его дыхание, его касания, его шрам, который я всё ещё ощущаю под пальцами, как книгу, которую я никогда не прочитаю до конца.

Я прижимаюсь к нему всем телом. Тактильный кайф, который сводит каждую клетку тела.

Мы настолько тесно соприкасаемся, что я ощущаю его член, который пугает размером, трется об мой живот.

Рустам отрывается от моих губ только лишь затем, чтобы снять с меня кофту окончательно и обжечь губами кожу на шее, груди…

Его рука сжимает мою талию, и он целует меня снова — не так яростно, как раньше, а медленно, глубоко, как будто хочет запомнить каждый мой вдох. И я позволяю ему. Позволяю расстегнуть пуговку на джинсах, коснуться кожи под ними. Я нарушаю тишину стоном, чувствуя, как между ног становится влажно и липко.

Его рука лезет в джинсы, мимо трусиков прямо к промежности, пока его губы продолжают истязать мой рот и язык.

— Какая же ты сладкая, Оль… Знаешь, как часто я дрочил, представляя, как раздеваю тебя среди книг.

От его слов нервы только сильнее тянутся, низ живота сводит судорогой.

— А ты? — хрипит он. – Трогала себя?

Качаю головой. Даже думать о поцелуе было стыдно, а тут…

Я прижимаюсь к нему так плотно, что ощущаю каждый контур его тела, твёрдость мышц под кожей, жар, исходящий от него.

Мои губы скользят по его влажной шее, находят кадык, и я целую его, слегка прикусывая, чувствуя, как он вздрагивает.

Дыхание срывается в короткий, хриплый мужской стон.

Его ладонь, горячая и уверенная, уже там, где я самая открытая, самая уязвимая — пальцы скользят по влажной коже, лёгкие, но властные, будто он знает каждый мой секрет. Он сам мой секрет, о котором я никому никогда не расскажу.

Я задыхаюсь от этой близости, от того, как его прикосновения будят во мне что-то дикое, необузданное.

Мои руки цепляются за его плечи, ногти невольно впиваются в кожу.

Он издает низкий, почти звериный рык, и в следующую секунду толкает меня к книжной полке.

Корешки книг больно вдавливаются в спину, но эта боль лишь подстёгивает, смешивается с жаром, который разливается по телу.

Я не отстраняюсь — наоборот, тянусь к нему ближе, жадно, словно пытаюсь раствориться в нём.

Мои пальцы скользят по его шее, запутываются в волосах, и я тяну его к себе, требуя большего.

Он рывком стягивает с меня джинсы. Ткань цепляется за бёдра, сопротивляется, но его нетерпение побеждает — джинсы падают на пол, оставляя меня обнажённой, уязвимой, но странно свободной.

Ладонь Рустама снова находит мою шею, сжимает чуть сильнее, не давая отвести взгляд. Его глаза — тёмные, горящие, — будто приковывают меня, и я дрожу, не понимая, от чего больше: от страха, от предвкушения или от этого дикого, почти болезненного желания, которое пульсирует в каждой клетке, между ног, там, где нагло скользят горячие пальцы.

Его член, горячий и тяжёлый, упирается между моих бёдер.

— Стой, — на миг мне становится страшно — он слишком большой, слишком реальный, слишком осязаемый. – Он не влезет же.

— Дай руку, — усмехается он, заставляет коснуться себя, ощутить упругость гладкой кожи, твердость и пульсацию. – Малыш, я не могу больше терпеть. Дай мне себя.

Слова… Как же мне нравятся эти все слова. Словно я единственное, что нужно ему в этом мире. Единственное, что требуется ему для счастья. Наверное, поэтому я даже не пикаю, когда он сдавливает мое тело, опуская его на пол, наваливаясь сверху, раздвигая ноги коленом.

По телу проходит озноб, копчик упирается в твердый пол, но все что я сейчас чувствую, это беспощадное желание принадлежать Рустаму.

Сама, сама поддаюсь навстречу, инстинктивно, жадно, словно оно знает, чего хочет, лучше, чем я сама. Его пальцы скользят ниже, касаются нежных, мокрых складок раздвигают их, находят ту точку, от касания к которой, я выгибаюсь дугой, и затылком ударяюсь об пол.

— Чёрт, Оль… ты уже такая мокрая, — его голос хриплый, низкий, пропитанный чем-то первобытным.

Он двигается пальцами, исследуя, дразня, и каждый его жест отзывается во мне новой вспышкой, новым стоном, который я не могу сдержать.

Я хватаю его за затылок, тяну к себе, и наши губы сталкиваются в жадном, почти яростном поцелуе. Его зубы прикусывают мою нижнюю губу, язык скользит, смешиваясь с моим дыханием, с привкусом соли и желания. Его пальцы ещё раз проходят сквозь меня, и я чувствую, как он отстраняется на миг — ровно настолько, чтобы натянуть презерватив. Я даже не успеваю заметить, откуда он его достал, всё происходит слишком быстро, слишком неудержимо.

Он входит одним резким движением, и я вскрикиваю — остро, почти болезненно.

Мышцы сжимаются, тело напрягается, но он замирает, давая мне привыкнуть. Его дыхание тяжёлое, горячее, обжигает моё ухо. Мне больно, но я терплю. Ради него терплю.

— Расслабься, — шепчет он, и в его голосе столько сдерживаемой силы, столько нежности, что я невольно подчиняюсь.

Рустам начинает двигаться медленно, осторожно, и боль не расстворяется, но словно накрыта жаром, который растекается по венам, опаляет кожу.

Я цепляюсь за него, за его плечи, за воздух — за что угодно, лишь бы удержаться, не потеряться в этом вихре. Каждый его толчок — как удар волны, глубокий, ритмичный, и я уже не различаю, где страх, где стыд, а где это дикое, тянущее удовольствие, которое затягивает меня всё глубже.

Мои бёдра сами находят его ритм, я двигаюсь навстречу, и это ощущение — быть с ним, быть частью этого — отзывается во мне чем-то древним, необъяснимым.

Он рычит сквозь зубы.

— Бля, Оль, просто космос. Кайф то какой. Мечтал о твоей тугой дырочке.

— И я мечтала о тебе. Мечтала о тебе, Рустам.

Отдаюсь ему, отдаюсь. Полностью, без остатка, и в этом есть что-то пугающе прекрасное.

Глава 15.

Рустам гладит мою спину медленно, будто смакуя каждый изгиб. Его губы касаются моих волос, и он втягивает мой запах так глубоко, словно хочет забрать его с собой, запомнить до последней ноты. Ладонь лениво скользит вниз, задерживается на бедре, обхватывает его крепко, а потом уверенно ложится на мою ягодицу.

— Для первого раза ты была очень даже раскрепощённой, библиотекарша, — хмыкает он.

Слова вонзаются, как игла. Я напрягаюсь, отворачиваю лицо. Внутри всё холодеет, будто одним движением он перечеркнул то, что только что было для меня таким огромным.

— Придурок, — шепчу сквозь зубы, прикусывая губу. Горечь обиды смешивается со сладостью только что пережитого.

Он тут же притягивает меня сильнее, так что мои протесты тонут в его коже. Его грудь горячая, под ней гулко бьётся сердце, и я утыкаюсь носом туда, в этот запах табака и себя, перемешанных в одно.

— Ну не дуйся, — его голос низкий, мягче, чем обычно. — Мне пора.

— Останься. Не ходи никуда.

Эти слова срываются сами, тихо, почти молитвой.

— Не могу, Оль, — он вздыхает, пальцы скользят по моей спине, опускаются ниже и нагло сжимают меня, как будто ставят печать. — Из этого бизнеса можно уйти только ногами вперёд. А я ещё пожить хочу. У меня теперь смысл жизни появился. Такой умненький, сексуальный смысл жизни.

Я задыхаюсь от нахлынувшего чувства — нежности, счастья, какой-то всепоглощающей полноты. Словно я воздушный шар, наполненный до предела, и ещё миг — я взорвусь, разлетевшись на кусочки.

— Рустам… — имя срывается почти стоном.

Он усмехается своей кривой усмешкой, но взгляд при этом неожиданно мягкий. Его губы касаются моего виска — поцелуй тёплый, осторожный, слишком трезвый для него.