Любовь Левшинова – Ванильная смерть (страница 4)

– Это кто? – игнорируя вопрошающих, обратилась она к Алисе, перехватила сумку на сгибе локтя.

Лениво, почти сонно отбросила волосы за спину, чуть не зевнула. Громов про себя цокнул: вопиющая бестактность.

– Я Маша, учусь в шестом классе, – не уловив в тоне Эмма презрения, пролепетала девочка. Смотрела на нее, как на божество. Как обычно смотрят младшеклассники на старших. – Ты поможешь?

– Я? – Эмма изумилась искренне, небрежно, даже огляделась. Будто личная охрана пропустила к ней недостойного. Громов наблюдал за сценой из угла, скрытый раскидистыми ветвями пальмы. – Встретимся в раздевалке после уроков, – вздохнула Эмма томно. – Там посмотрим.

Гриша скривил губы. Бывают в жизни люди-сорняки, для которых даже такая плодородная, доброжелательная почва для роста, как здесь, кажется чужеродной.

– Спасибо! – просияла Маша, взяла подругу за руку и девчонки убежали по коридорам в класс.

Эмма обернулась к Алисе. Нахмурила брови.

– Нет, ты слышала? – В ее чистом голосе звенело праведное возмущение. – Когда там заканчиваются уроки у шестого? – Губы Эммы под прозрачным блеском растянулись в плотоядной улыбке. – Надой успеть уйти раньше.

Алиса рассмеялась, отмахнулась, поправила лаковую красную юбку. Святая троица пыталась, видимо, из себя сделать бренд, распределив между собой цвета в одежде, но по мнению Гриши они выглядели посмешищем. Возможно, на вечеринках, в своем кругу, были звездами вечера, но здесь… в стенах, где валяли игрушки из шерсти, учителя носили свитера и бусы, а ученики не пользовались на переменах телефонами, Алиса с Эммой выглядели чужеродно.

Клякса экспрессионизма на лугу романтики.

Громов устало вздохнул. Ему было все равно, но это было низко. Низко и не по-взрослому: шестиклашка будет ждать помощи Эммы, пока та умчит в закат на коленях Барса.

Гриша перевел взгляд на окно. Погода в Питере сменилась, как обычно, стремительно. После недели летнего тепла на город обрушилась стена ливня. Стекло под струями воды напомнило ему ресторанчик «Барракуда». Время, когда мама была еще рядом…

– Привет, Григорий Григорьевич Громов, – из прострации его вырвало ставшее привычным от нее обращение. Эмма, будто не была только что токсичной сукой, улыбнулась Грише приветливо. – Завтра будет распределение тем для проектов, правда, не в школе. Ты обязан прийти. – Она встала перед ним, наклонила голову вбок, разглядывая Громова по своей новой привычке.

Гриша поднял на Эмму незаинтересованный взгляд. Провести время со святой троицей еще и вне стен школы? «Покорно благодарю».

– Пришлите мне потом те, что останутся. – Гриша вернулся к чтению.

Но даже если бы был слепым, понял бы, что она не ушла. Не по отсутствующему стуку каблуков, а по пристальному вниманию, которое Эмма отсыпала ему с лихвой в любой ситуации.

«Григорий Григорьевич Громов» – так она обращалась к нему. Всегда. Всегда спрашивала мнение, если оказывалась рядом, даже по поводу нового маникюра. Гриша не отсвечивал. Пожимал плечами, отбрыкивался короткими, сухими ответами. Эмма его не привлекала. Была красива, да, но как только открывала рот, заставляла жалеть, что убийство незаконно. Эмма навязывалась-навязывалась-навязывалась и Громов никак не мог взять в толк, почему ее даже Барс не мог вразумить.

Он не ревновал. Лишь усмехался подобным жестам. Именно поэтому Гриша понял, что все это: внимание, обращение – лишь игра скучающей принцессы. А игры с человеческими жизнями он не поощрял.

– Журналистику, значит, я себе могу забрать?

Громов поднял на нее взгляд резко. Эмма, по прежнему наклонив голову вбок, поиграла бровями. Будто брала на слабо. И черт бы с ней, но журналистика была ему нужна.

Эмма выиграла.

– Где?

Купер просияла. Довольно кивнула, взяла скучающую подругу под руку и ответила уже через плечо:

– Андреев скинет тебе адрес. – Игриво помахала Эмма пальчиками, наклонилась к Алисе.– Как думаешь, он девственник? – громким шепотом поинтересовалась она.

У Гриши все внутри собралось в точку. Манипуляторша.

Алиса брезгливо фыркнула, не удостоила вопрос ответом. Закатила глаза и увела разговор в другое русло под смех Эммы.

Громов захлопнул учебник. Настроение пропало.

Но… всего год. Не так долго.

Гриша запахнул пальто, перешел по мосту канал Грибоедова. Он бы на пару часов завис сейчас в Доме Книги, а не вот это все, но тот давно был закрыт. Прошла всего неделя учебы, а Барсы уже завались в клуб. Для распределения тем проектов, как же. В двенадцатом часу ночи под текилой – самое то.

Гриша шел, курил и мазал пальцами по шершавым фасадам зданий. Не мог взять в толк, почему Андреев поддержал идею. Ладно, Лукьянова – московская принцесса перевелась из столичного лицея из-за скандала с семьей, в который Громов не хотел вникать, но Андрей… они ходили на волейбол и устраивали марафоны по просмотру Звездных войн – вот что они делали. Не клеили девочек в клубе.

Гриша иногда задумывался, ущербный ли – разумеется. В том, что даже после восемнадцати думает об учебе и построении собственного будущего. Романтики хотелось, но как-то отдаленно. Не было еще человека, который его зацепил бы настолько, чтобы в него захотелось вкладываться. По-настоящему. Не потому что принято дарить цветы и ухаживать, лишь бы затащить в постель. А так, чтобы Грише хотелось это делать. Пока на горизонте подобных девушек не было. Тех, кого хотелось бы узнать. Глубоко. Страстно. С отдачей. Громов считал себя ущербным из-за того, что на меньшее размениваться не хотел, но иначе не мог, поэтому смирился.

Взгляд упал на шпили Спаса на крови. Гриша всегда любил Питер. Он здесь родился, но до сих пор его порой принимали за туриста, когда он фотографировал особенно удачно подсвеченные барельефы, закаты и дождь за окном кофейни. Но иначе не мог. Было слишком красиво.

Когда Громову было шесть, они с сестрой на год переехали в Мурманск, затем вернулись. После этой поездки любовь к Северу у Гриши только возросла.

Гриша любил Петербург не наивно и вдохновенно, как приезжие: он видел Питер и страшным, и грязным, но любил город за то, что даже со дна жизни здесь можно было увидеть красоту. Даже живя на окраине, нырнуть в метро и через полчаса почувствовать себя царем в соответствующих интерьерах Эрмитажа, куда по школьному билету все еще ходил бесплатно. Он любил красоту мозаичных шпилей собора, светотени в стеклянном шаре Дома Книги, уличных музыкантов, даже надоедающих ростовых коней. Которые в свое время, как и проклятые продавцы чая, смешно, но его – коренного петербуржца! – развели на кругленькую сумму.

Свернув согласно навигатору во дворы возле Конюшенной площади, Громов к удивлению для себя понял, что ни разу здесь не был. Разветвленные сосуды проходов и кубышки колодцев дворов привели его в открытое пространство, заполненное народом.

Группки подростков, разбросанных по двору, не обращали внимания на шпили Спаса на Крови над крышами, а распивали компаниями крепкие напитки, чтобы не платить сверх цены в клубе. Гриша не понимал, почему отличается: он был с ними одного возраста! Но уже чувствовал себя ворчащим, разваливающимся стариком, когда подошел к нужному входу.

Показал охране паспорт, расстегнул пальто для досмотра, но не успел войти в мерцающее душное помещение, как из дверей на него вывалилась блондинка.

Грише не нужно было на нее смотреть: он по особому запаху, ощущению понял, что в его руках оказалась Эмма.

Она пьяно хихикнула, поймала благодаря Грише баланс, шкодливо улыбнулась и провела руками ему по груди. Затем отступила, прислонившись плечом к стене. Эмма смотрела на него, молчала и улыбалась. Громов вздохнул и закурил. Эмма была не из тех, кого можно было просто обойти. Ее нужно было прожить.

Короткое белое платье по фигуре открывало вид на длинные худые ноги. Тонкие ключицы закрывал водопад белых волос. Губы под прозрачным блеском тонко улыбались. Гриша засмотрелся. На Эмму приятно было смотреть, пока она молчала.

Купер заправила локон за ухо и на призрачном запястье ее сверкнул бриллиантовый браслет, подаренный пару дне назад. От Арсения. Эмма визжала так радостно, что не узнать об этом событии было невозможно. Ее писк проникал даже сквозь шумоподавляющие наушники. Такой была Эмма. Громкой.

Громов спустя неделю учебы знал о ней не только это. Он вообще много чего узнал об Эмме против своей воли. Если ей дарили подарок – каждый об этом знал. Если она ломала ноготь, который был на «типсе», что бы это не значило, а окошка у ее любимого мастера не было на неделе, она плакала навзрыд.

Так Гриша узнал, что Эмма любит Сумерки. Яростно, до дрожи, перечитывает их постоянно. Он ничего не имел против жанра, но одну книгу столько раз читать… у девочки точно была травма. Гриша знал теперь, что Эмма любит смотреть расслабляющие видео с уборкой, несмотря на то, что дома у нее срач. Когда Эмма красилась, любила слушать подкасты про маньяков. Из фастфуда позволяла себе только маленький молочный коктейль, ненавидела мужчин со знаком зодиака «рыбы»: Громов хмыкнул над иронией, узнав, когда день рождения у Арсения. Это был именно его знак.

Гриша курил и наблюдал, как Эмма, главная «нетакуся», играет пальцами со струями дыма в воздухе. Она не верила в женскую дружбу, жизнь после смерти и математику.