Любовь Левшинова – Ванильная смерть (страница 26)

Не просили нетерпеливо открыться, а проникшись его приятными сторонами готовы были сносить неприятные черты характера. Гриша понял: ему не ставили ультиматум. Не просили здесь и сейчас рассказать, что творилось на душе, как делал это отец.

И эта беззаветная, бескорыстная открытость в глазах друзей что-то в нем надломила. Болезненная, сладкая судорога прошлась по сердцу. Чувство, что тебя принимают таким, какой ты есть, даже когда ты неприятен, встало в горле комом. Гриша выдохнул.

– У моей мамы уже девять лет депрессия. – Как-то удивленно, с трепетом к чужому пониманию себя самого, проговорил он. – Иногда она возвращается домой, но в основном проводит время в… мы называем это санаторием, так проще.

Слова растаяли на кончике языка, Вероника шагнула вперед, тронула Гришу за локоть с неожиданной мягкостью.

– Ты не обязан…

– Не обязан, – согласился Гриша. – Но хочу.

Андрей с девчонками кивнули.

Из этой части города планета казалась безлюдной. Пустые ровные улочки между домами, аккуратно подстриженные кусты, темные окна кофеен, подсветка фасадов. Будто город только построили и не успели заселить.

Гриша откинул полы пальто, сел на гранитный выступ высокой клумбы . Затушил сигарету, поднял глаза на ребят. Он должен был это сделать. Должен доказать, что Эмма была неправа.

– Ее сломала такая, как Эмма… – Гриша не осмелился поднять на Лизу глаза – не было сил себя сейчас еще больше чувствовать виноватым. – Мама тогда в рамках семейного бизнеса занималась организацией мероприятий, у нее была своя небольшая фирма. И одна знакомая семьи, типичная жена бандоса из девяностых с рублевки, не знаю… – Громов глубоко вдохнул, проглотил слезы. – Завидовала ей, наверное, или просто была сама по себе стервой. Блондинка, фифа с собачкой и идеальным маникюром. Она втерлась к ней в доверие и на ответственном мероприятии… не знаю точно, но разрушила ее репутацию. Облила помоями при всех, почти как Купер с Барс тебя на отборе, – Гриша кивнул на Лукьянову, но взгляда от своих ладоней не поднял. – Маму это сломило. Сначала она просто была расстроена, но потом начала увядать и однажды с постели просто не встала. А это в свою очередь сломало отца.

Исповедь сжала горло холодными пальцами. Он никому никогда об этом не рассказывал. Но и за стеной оказаться не хотел. Люди, стоящие рядом в пустоте дворов элитного жилого комплекса, действительно стали ему за недолгое время друзьями. Громову пора было это признать. И открыться. Чтобы не закончить, как Эмма.

Громов оторвал заусенец на пальце, использовал боль, как толчок, поднял на внимательно слушающих друзей глаза.

– Теперь главная в семье у нас Влада – моя старшая сестра. Она забирала меня после клуба. Папа не хочет признавать, что все давно полетело к черту – семья, бизнес, что появились долги – поэтому в семье у нас отношения напряженные. Мой отец… непростой человек. Со своим прошлым. – Он почувствовал, как плечи расправляются, когда понял, что распределил вес воспоминаний на чужих плечах. – Поэтому я презираю таких, как Эмма. Или Алиса. Или Арсений. В худшие их дни, – кривая усмешка с надеждой на то, что юношеский максимализм все же выветрится из святой троицы, разрезала губы. – Не могу прощать или потакать тем, кто играет с чужими жизнями и эмоциями. – Голос его обрел прежнюю твердость. – Потому что знаю, какие могут быть последствия.

Вероника беззвучно охнула. Лиза опустилась на гранит рядом, осторожно сжала его руку своими горячими пальцами в знак поддержки. Андрей сочувствующе кивнул.

За стеной было безопаснее. За стеной до его души никому не было дела. Но он не слабак. Всегда считал себя волевым человеком, пришло время это доказать. Смело показать уязвимое место, быть готовым к последствиям. Ощущалось это странно: Громов всегда думал, что проявление воли – это отстаивать честь в драке, защищать слабых или смело смотреть в глаза авторитету. А не рассказывать о проблемах из детства тем, кто его точно поймет.

Гриша знал, что поймут. Но все равно было страшно.

– Это, в целом, все, – нервно усмехнулся он и развел руками, смотря на ребят. – Все это, конечно, повлияло и на учебу, мы с сестрой, когда у мамы были проблемы, переехали на год в Мурманск. Там меня и били, и травили, но потом мы вернулись. В худой колее, но все устаканилось. Такая вот история.

Болезненный смех был призван перенять на себя долю серьезности.

Они могли это использовать. Унизить его при всех, разболтать подробности. Но об этом кричала та его часть, что строила стену. Другая, живая и верящая в лучшее, понимала, что они так не поступят.

– Абсолютный кошмар, – выдохнула озадаченно Вероника, теребя маникюр. – А я-то думала, что нас объединяет, – хмыкнула она. – Оказалось – проблемы с папочкой, – она нервно рассмеялась, улыбнулась. Не любила играть в жертву. – Ну, ты понял. Я больше не буду считать тебя неженкой снобом из аристократичной семьи, – друзья слабо засмеялись.

Килотонна груза упала с его плеч, подарив облегчение. Этого он не ожидал. Ждал жалости, сочувствия, но не понимания. Видимо, он и правда ошибочно вознес себя над другими, будучи не лучшего мнения о человеческих качествах. Но в людей надо было верить.

– Спасибо, что поделился, – улыбнулась рядом Лиза.

Грише было тепло от ее руки в своей ладони.

– Дерьмо случается, – развел руками Андреев.

Друг детства знал эту историю.

– Ну, что, – Гриша хлопнул по коленям, поднялся. – Прогуляемся до метро, как бедные родственники?

– Боже, Громов, – театрально передразнила голос Арсения Вероника, – «метро»? Давно этого не слышал, как оригинально! – проговорила она и ребята покатились со смеху.

Звук отражался от стен домов, улыбки друзей грели душу, и все было хорошо. Гриша наслаждался минутой тихой радости, свободной от тоски, пока они не обернулись на шумную компанию. Девушки вышли из того же дома, гоготали, гремели полупустыми бутылками шампанского, одна неловко завалилась в кусты. Громов прыснул со смеху, направился дальше, но их окликнули.

К компании, отделившись от подруг, направлялась Алиса Барс.

Гриша переглянулся с друзьями, те пожали плечами. Вероника напряглась. Новый акт пьесы?

– Лукьянова, отойдем? – Алиса, запыхавшись, торопливо подошла к ребятам.

Полушубок цвета шампанского прикрывал короткое красное платье, макияж был обновлен, руки затянуты в бордовые перчатки, волосы медью рассыпаны по плечам. Поэтично.

– Не-а, – Вероника протянула довольно. – Говори, что хотела сказать, при всех.

Возмездие. Гриша спрятал улыбку.

Сейчас Барс не казалась злобной сукой, способной закопать одним словом. Ситуация ей не понравилась, судя по красочному закату глаз, но она смирилась.

– Ладно, – недовольно выдохнула Алиса через нос, исподлобья оглядела ребят, цокнула. – Я перегнула палку на отборе, – нехотя проговорила она, стоя перед Вероникой. Девочки из одного мира, но разных измерений. Барс в полушубке, с красными губами, голыми ногами. И Лукьянова – в черном платье и пальто, изящная, собранная. – Про отца было слишком. Прости, – буркнула Алиса, но вздернула подбородок, готовая принять удар. – И ты. – Барс с тяжелым внутренним усилием перевела взгляд на Гришу. – Прости тоже.

По компании вздохом прокатилось удивление. Громов вскинул брови, Вероника тоже не поняла. Прищурилась, подозрительно оглядела Барс с головы до ног, выдержала театральную паузу. Новая игра или искренние извинения? От части Лукьянова наслаждалась ситуацией.

– Я сейчас могла бы унизить тебя перед друзьями, – томно проговорила она. Глаза Барс блеснули. – Но не буду, я теперь другой человек, – Вероника выпрямилась, посмотрела на Алису серьезно. – Спасибо за твои извинения, я их принимаю, – благородно кивнула она, вынося официальный вердикт. – Гриш? – Громов огляделся, пока до него не дошло, что обращались к нему. И Алиса, и Лукьянова. Растерялся, но кивнул. – Мир? – Вероника протянула Барс руку.

Алиса усмехнулась себе под нос, но взгляд ее потеплел. Гриша увидел, как грудь девушки наполнилась облегчением.

– Мир, – улыбнулась она, приняла рукопожатие.

Странный вечер. Друзья недоуменно переглянулись, когда Алиса направилась к подругам. Лукьянова ее окликнула.

– А что послужило причиной? – любопытство взяло верх, она не могла не задать этот вопрос.

Гриша прятал за кашлем смешок. С языка сняла. Почему Алиса Барс, ко всеобщему удивлению, пришла извиняться за то, что было для нее нормой?

– Я собиралась тебя еще пару месяцев помариновать, – пожала Алиса плечами, беззлобно усмехнулась. Громов обрадовался этой фразе – это значило, что Алиса не тронулась умом, а осталась собой. – Но Эмма сказала, что не вернет мне пиджак от Шанель в таком случае. Так что, – она развела руками, рассмеялась, мол, вот таковы превратности судьбы, и убежала к подругам.

Громов снова закурил. Слишком много откровений для одного вечера. Что Эмме нужно было от Вероники? Так восхитилась характером Лукьяновой? Неужели? И теперь набивается в подруги?

– Все чудесатее и чудесатее, – озадаченно протянула Вероника, оглянулась на Лизу. – Эмма правда имеет на Барс такое влияние?

Лиза пожала плечами, будто это было очевидно.

– Скорее всего, дело в команде.

– Она же не в составе? – Вероника остановилась, уставилась на Лизу почти требовательно. – Я думала, она в жюри сидит для красоты.