Любовь Левшинова – Ванильная смерть (страница 25)
Нет, он пришел к этому осознанию сам, дело не в Эмме. Просто у Громова достаточно выдержки, чтобы увидеть и признать собственную ошибку. Ну, не ошибку, огрех. Он не свернул с дороги, лишь выехал на разделительную полосу. Отбойники во сне вибрацией дали по зубам, руль он выправит.
– Зависит от целей. – Эмма глубоко вдохнула, потянулась кошкой. – У моих с стараний тоже есть результат.
Громов хмыкнул.
– И какой?
Платиновая принцесса смотрела на него, будто ждала конца света. Не теоретически – буквально, завтра. Будто конец ее миру уже пришел. И Эмма со всем смирилась. Но улыбка от этого не исчезла с ее губ.
– Ты холоден со мной.
Гриша фыркнул. Это был ответ на вопрос или новая тема?
– Я не холоден. – Он встал, прошелся по комнате, разминая ноги. Сложил руки в замок за спиной, взглянул на Эмму исподлобья. – Я в этом плане агностик. – Уголок его губ дернулся сам собой.
Эмма, стоя в мягком сиянии ламп, нашла, за что зацепиться. Провела рукой по тонкой шее, разминая уставшие мышцы, наклонила голову вбок, ее серые глаза блеснули.
– Я в этом уравнении божество? – ее взгляд искрился смехом.
Громов прищурился.
– Ты очень выборочно значение слов запоминаешь, правда? – Он обреченно рассмеялся.
Его следующий рассказ тоже будет на мотив «Превращения». Там он поразмышляет на тем, как человек может превратиться в Эмму Купер. Язвительное, поверхностное существо с проблесками здравого смысла. Может, это было логично, ведь ее превращение не завершено до конца? И скоро ему стоило ждать полной метаморфозы?
Размышляя над этим, Гриша представить себе не мог, что окажется прав.
– О чем ты? – Эмма нахмурила лоб, пролепетала почти обиженно. – Я с тобой приветлива, не надоедаю, – Гриша ее прервал громким смехом от неожиданности. Не надоедает? Но Эмма не обратила на это внимания. – Тепло принимаю тебя в нашу компанию. – Она развела руками. – Но тебе это не нравится.
– Нет. – С улыбкой согласился Гриша. – Просто некоторые люди не созданы для сосуществования. – Он миролюбиво покачал головой. – В том, что я не перевариваю тебя или твоих друзей, нет ничего удивительного. Мы из разных миров. Это просто данность.
Эмма замолчала, кивнула. Казалось, расстроилась. Грише на секунду сделалось неуютно. Эмма играла в побежденного и именно от этого вкус победы горчил.
– А может, ты врёшь сам себе?
Гриша тяжело вздохнул. На губах Эммы снова расплылась шкодливая улыбка. Покаяние было уловкой.
– В чем?
Прозрачный блеск на губах, тонкие бретели платья на острых ключицах, голые плечи. Взгляд томный, с искрами, не обещающий тебе ни одного завтра.
– В описании своего пищеварения. – Она шагнула к Грише, посмотрела снизу вверх с любопытством, как на экспонат. – Может, за этой неприязнью скрывается другая эмоция?
Гриша смотрел на нее с высоты своего роста холодно, равнодушно. Он порядком устал от развернувшегося действия.
– Например?
Эмма облизала губы, закусила нижнюю. Отзеркалила его позу, сложив руки в замок за спиной и сделала еще шаг навстречу. Громов не шелохнулся. Он больше не отступит. Как и обещал Андрееву: сегодня был последний шанс. Они стояли в пяти сантиметрах друг от друга, не желая признавать вторжение в личное пространство.
Босая Эмма перед ним смотрела внимательно.
– Желание.
Гриша выдержал драматичную паузу, а затем надменно рассмеялся.
– Знаешь, Купер… – Громов с тонкой улыбкой покачал головой. Самое глупое, что он слышал в своей жизни. Эмма хотела внимания. Он давал ей его в последний раз. Ее попытки его задеть начали казаться наивно-милыми. – Две вещи наполняют мою душу всегда новым и все более сильным удивлением и благоговением, чем чаще и продолжительнее я размышляю о них. – Процитировал он Канта, опустив голову, чтобы встретиться с ней взглядом. – Это моральный закон внутри и твоя непоколебимая уверенность в собственной неотразимости, – Гриша ослепительно улыбнулся.
А Эмма в ответ привстала на цыпочках, потянула парня за ткань свитера на себя. И поцеловала. Легко, влажно, будто облизала помадку десерта, решив оставить сладкое на потом. Губы обожгло током, Гриша задержал дыхание. Эмма отступила.
Взялась за ручку двери, обернулась через плечо. Острое белое плечико стало щитом для ее взгляда.
– Ты забыл про звёздное небо.
И вышла за дверь.
Гриша минуту стоял, смотря на пустое место перед собой. По коже ползли холодные пауки мурашек, вино ударило в голову и он начал сомневаться в своем психическом здоровье. Все внутри сжалось в точку. А затем расплылось по организму гневом.
Это была ее последняя игра с ним. Громов больше не позволит Эмме нарушить хоть одну из его границ. Конечно, что такого? Всего лишь поцелуй красивой девушки, на что жаловаться?
Но поцелуй был против его воли, с человеком, которого Гриша не переваривал, и оказался он здесь под давлением толпы из ее идиотов-друзей.
Швейцарией быть не получится. В следующий раз он пойдет в контратаку.
Гриша мотнул головой, вышел в холл. Машинально вытер влажные губы, встретился взглядом с Барсом. Взглядом, не обещающим ничего хорошего.
Мимо него прошла Эмма, Гришу уже не заметила. Как всегда, наигралась и забыла. Он поспешил взять пальто, за ним пошли на выход Вероника с Лизой и виноватый Андреев.
Краем глаз Громов заметил, как Арсений взял Эмму за руку, та вырвалась, но Барс прицельно ей что-то сказал и платиновая принцесса умолкла. Арсений проводил Громова к дверям: «Не смею вас задерживать».
Гриша поспешил убраться из места, которое наполнялось инфернальной атмосферой. Скользнул взглядом по Эмме на прощание и открестился от того, что увидел в ней олицетворение печали. Закатил глаза, выкинул из головы выверты чужой психики.
Эмма проводила квартет пустым взглядом.
Это должно было быть игрой. И для нее и для Арсения. Потому что у Барса было извращенное понятие динамики в отношениях. Но Эмма начинала проигрывать.
Она видела взгляды Барса сегодняшним вечером. Слышала то, чего не замечали другие: угрозу между строк во фразе «мы любим эксперименты». Эмма налила себе очередной мартини, утонула в пустой болтовне с Мухой из хоккейной команды.
Она была готова.
Глава 14. У каждой тоски есть год спустя
Гриша буквально вывалился из парадной, вырвался на мощеный гранитом двор элитного жилого комплекса. Глубоко вдохнул кисель ночи, захлебнулся и закашлялся, потер лицо руками. Липкая тревога расползалась в груди, растерянность расстраивала вестибулярный аппарат. Он упрямо прошел вперед, почти побежал подальше от этого места.
Андреев с Лукьяновой и Лизой вышли следом, но Гриша не обернулся. Шагал вперед, затем сел на поребрик у фонаря, закурил.
Терпкий табачный дым разлился по носоглотке. Дышать, парадоксально, стало легче. Никотиновая муть навалилась разом, защекотала под коленками. Забрала вместе с ночным туманом вязкое раздражение. Не зря он раньше не ходил на вечеринки одноклассников: там не было бы ничего, что относилось к реальной жизни.
Гриша смотрел на еще зеленый газон. Знакомая тоска обняла за плечи. Он выдохнул в ночь ощущение, что его никогда никто не поймет. Братья были маленькими, Влада, хоть и была самым близким человеком, все равно была старше и они были слишком разными. Громов уверен, расскажи он сестре о сегодняшним, единственным ее, – и вполне логичным, – вопросом было бы «почему ты ему\им\ей не врезал»? А Гриша не знал, почему. Потому что был сопляком, верившим, что все можно решить разговорами.
Андрей тоже был его близким другом, но близость эта, как ни странно, ощущалась куда больше, когда они реже общались. Громов Андрея любил, дорожил их отношениями, но… чем-то глубоко внутри они отличались слишком сильно. В том самом моменте, когда ты с человеком смеешься, говоришь, ходишь в походы, но чем-то там, за душой, не чувствуешь его. Так глубоко, что Гриша даже не знал, как это называется.
Но он ощутил это в Лизе. То самое понимание. Однако в остальном они знали друг о друге слишком мало. Лукьянова… понимала его сарказм и презрение к людям-куклам. Но только и всего. Это тоже было крепкой связью, но ее было недостаточно.
– Что там было? – Его нагнали друзья, Гриша и не заметил, как далеко ушел.
Он поднялся, отряхнул пальто, скользнул взглядом по горящим окнам пентхауса и скривился.
– Ничего.
Он бросил слова резко, обиженно. Сам не зная, на что. Осекся о поджатые губы Вероники.
Он поэтому за них держался. В каждом видел кусочки связи, в которой нуждался. С этими людьми Гриша не чувствовал себя одиноким, тоска затухала, когда они были рядом. И что он делал?
Хренова Эмма была права: выстраивал стену. Кирпич за кирпичиком из «я не хочу об этом говорить и «не важно».
Гриша остановился. Затем остановил что-то внутри себя, что бежало прочь. Посмотрел на друзей. Светловолосый улыбчивый Андреев смотрел на друга серьезно. В этот раз оправдывать поступки одноклассников он не мог и не хотел. Лиза в своем голубом пальто, оттеняющем глаза, посылала ему невидимые лучи поддержки. Лукьянова в своем образе леди-вамп терпеливо молчала.
Вдруг в этой чернильной ночи, когда город еще не подсвечивает снег; в белом шуме улицы, стоя на гранитных плитах двора, Гриша понял. Они не собираются от него отворачиваться. Даже если он бросит очередное «неважно», может недовольно, чуть обиженно, но не будут лезть в душу. Люди перед ним уважали его историю.