Любовь Левшинова – Ванильная смерть (страница 24)

Успел разглядеть помещение, мраморный пол, ее саму. Гардеробной эту комнату у него бы язык не повернулся назвать: кулуар метров тридцать площадью по периметру был обставлен белыми шкафами, стеклянными дверцами и выдвижными ящиками. С другой стороны пестрели разноцветные наряды на вешалках, многие в футлярах. Гриша мог бы погасить долги семьи, прихватив всего одну вещь отсюда, любую.

– Давай поговорим, – Эмма отмерла впервые за три минуты.

Стояла напротив, облокотившись на столик для украшений с овальным зеркалом, все это время смотрела на Гришу. От пьяной дымки в ее взгляде не осталось и следа.

– О чем хочешь поговорить? – Громов отозвался лениво.

Напряжение недавних мгновений под взглядами толпы ушло, словно его и не было. К Грише вернулся сарказм и скепсис. А еще отвращение к той, кто играючи заставила его через подобное пройти. К той, кто была похожа на человека, сломавшего маму.

Громов посмотрел на Эмму исподлобья, сложил руки на груди. Хмыкнул. О чем он переживал? Она же типичная плохая девочка из фильмов. Главная стерва с двумя подружками. Только в случае Эммы одним из них был дружок.

Она – Реджина Джордж, Флеш Томпсон, вечно худеющая Эмили под начальством Миранды Пристли. До самого дьявола в «Прада» ей было далеко. Не хватало мозгов. Что ей было от него нужно?

– Ты на меня внимательно смотришь. Я заметила. – Отозвалась Эмма. Коротко улыбнулась, наклонила голову вбок. – Почему?

Гриша усмехнулся открыто. Внимание. Конечно, Эмме Купер нужно было внимание. Но почему от него? Неужели ее правда так задевало, что Громов был единственным, кто реагировал на нее ровно? Эмма сама часто казалась ко всему безразличной, почему не могла разрешить это другим?

– Пытаюсь понять, что сделало тебя такой… – задумавшись, он в паузе улыбнулся.

Эмма отзеркалила улыбку.

– Сукой?

Гриша мотнул головой.

– Не я это сказал.

Эмма спокойно разглядывала парня со своего места. Его черный свитер под горло, бледно-зеленые глаза, губы, нос. Мазнула взглядом по волосам и осмотрела фигуру. Стояла мраморным изваянием на фоне белых шкафов, улыбалась с принятием.

Гриша подумал, что Эмма Купер похожа на Питер. Идеальный, блестящий яркими огнями фасад для туристов, с похороненной за ним реальностью. О таком Питере приятно говорить, возвращаться к нему в воспоминаниях. Припоминать бары, веселье, уличных музыкантов, ярких людей и атмосферу творчества.

Но как только Эмма открывала рот, дымка рассеивалась. Эмма говорила и ты становился местным жителем, размышляющим, на какой ветке повеситься под рождество.

Блеск ее глаз, мраморной кожи, улыбки и белых волос, как дворцы Питера, манили лишь издалека. На деле, общаясь с ней, ты окунался в реальность куда более безобразную. Опуская взгляд вниз по рельефу атланта на дворце Белосельских-белозерских, ты натыкался на храпящего бомжа.

Уезжая на такси с Дворцовой площади, скользил взглядом по мостам с подсветкой, мощеным улицам, а затем возвращался в своей район на окраине, где клумбы перекопаны в поисках закладок. Эмма Купер была красивым словом «парадная», но заходя внутрь ты понимал, что от красоты осталось лишь слово. Зажимал нос, чтобы не слышать запах мочи, здоровался с соседями по коммуналке и нажимал кнопку лифта, опаленную зажигалкой.

Эмма Купер была сияющим огнями клубом, рядом с которым блевали малолетки. Пресловутой Думской. Вот бы ее также закрыл на рейде омон.

– Ничего. – Эмма пожала печами. – Это врождённое. – Легкость признания заставила Гришу сморщиться.

То, что Эмма осознавала свою ничтожность, гордо неся ее над головой, словно корону, раздражало. Все в ней. От поверхностных высказываний, задевавших окружающих, до карикатурной белой одежды. Призрак утраченной эмпатии.

– Кто бы сомневался.

Гриша цокнул нетерпеливо, сел на пуф посреди комнаты.

Размял шею, оперся на руки позади, скрестил прямые ноги, уставился на Эмму также пристально.

– Так что тебя заставляет смотреть на меня, Григорий Григорьевич Громов? – Она задала вопрос с философским любопытством. – Уверена, в тебе достаточно сил для тотального игнора, но ты играешь в другую игру. В чем же дело?

Эмма скрестила на груди руки, легкая улыбка играла на ее губах. Громов задумался: почему? Он правда на нее смотрел. Не навязывался, как она ему, но с любопытством разглядывал. Изредка. Отнекиваться не было смысла, Гриша не любил себе врать.

– В диссонансе. – Поделился он озарением. – Ты вся – одна сплошная несостыковка. – Громов облизал пересохшие губы. Не смотреть на нее было нельзя, Эмма привлекала внимание. Специально. Только делала это поверхностно и глупо, методом курятника. Подавляла тех, кто ниже сидел. Та же речь на отборе Лукьяновой в команду. Показуха и спесь. Она даже не была гимнасткой сама. Приклеилась к Барс, чтобы иметь видимость власти. Но при этом всем… ей это не было нужно. По взгляду Эммы часто было понятно, что плевать она хотела на весь этот мир. Что ей двигало? – Ты будто делаешь это нарочно.

– Что? – Глаза Эммы распахнулись, на дне зрачков зажегся новый виток интереса.

Гриша потушил его взмахом руки, ответил с ленцой.

– Играешь в суку.

Он посмотрел на Эмму пытливо. Сдайся уже, признай, что ничего не стоишь, но отчаянно пытаешься выставить свою персону на аукцион. Никто не перебьет ставку. Эмма Купер – симпатичная девочкой со скидкой.

Но вместо того, чтобы сложить оружие, Эмма бросила вызов ему.

– А ты – в сноба.

Громов моргнул. Excuse me?

– Я?

– Брось. – Эмма отмахнулась, рассмеялась легко, красиво. Не так, как обычно. – Ты свой роман можешь назвать «искусство снобизма», воплощение бедного интеллигента. – Последнее было личным обращением. Эмма говорила с откровенной насмешкой. – Плейлист из Баха, Вивальди, Рея Чарльза. Читаешь Бредбери, Пруста, Кафку. – Она закатила глаза, Гриша нахмурился. Фамилии произнесла без ошибок. Ну, надо же. – Отчаянно боишься быть не таким, как все. – Выстрелила Эмма замечанием ему прямо в висок. Громов напрягся. Интуитивно улавливал правду в ее словах. Эмма не была человеком, чьему мнению он доверял, но червячок сомнения все же начал проедать селезенку. – Легко закатывать глаза и быть оппозиционером, когда есть позиция. – Эмма развела руками. Смотрела на него, откровенно смеясь. – Можешь сказать за это спасибо мне. – Едко усмехнулась она. – Именно на моем фоне ты кажешься умным, загадочным, но на деле… типичный дединсайд. – Ее губки фыркнули, носик сморщился. – Ты холоден с друзьями, строишь вокруг себя стену. Зачем?

Активный допрос превратился в распекание. Громов смотрел на нее ровно, виду не подавал – она попала в точку. Задела его. Тот самый триггер. То, о чем сам Гриша думал последние дни после разговора в ресторане. То, как отреагировал резко на вопрос Вероники о семье. Он никому не открывался, не привязывался к людям. Они могли также, как мама, а затем как отец, уйти. Но откуда у пустоголовой такая наблюдательность?

– Я нахожусь за этой стеной. – Эмма опустила взгляд и погасила улыбку. – И поверь мне, – помещение охладело от ее тона, – оно того не стоит. – Эмма посмотрела на Гришу серьезно, взросло. Будто на секунду перестала быть поверхностной куклой. – Все мы стараемся быть кем-то. – Усмешка снова вскарабкалась на ее губы, улегшись, как влитая. – И ты в том числе.

Громову не нравилось то, что он понимал смысл слов Эммы. Он и правда был снобом. Казалось всегда, что люди с забором вокруг сердца выглядят иначе. Как Арсений Барс. Плюют на правила, портят жизнь другим и не думают о последствиях. Как та, кто маму сломала. Гриша так отчаянно пытался от этого убежать, что упал на другую чашу весов.

Осознание это ему не понравилось, по коже побежали мурашки. Это значило… он ничем не лучше? Может, такой же, как раз потому, что не открыто, как Барсы, а в тайне ставил себя выше других? Закатывал глаза, осуждал? Это не могло быть правдой. Но это было.

Гриша спрятал от Эммы свой пораженный взгляд, начал изучать прожилки на мраморном полу. Нет. Поэтому Эмма к нему цеплялась? Видела себя в нем на другом конце меридиана?

О, разумеется, Гриша был умнее. Но в плане человечности… неужели сам не заметил, как начал превращаться в высокомерную тварь?

Читал, учился, образовывался, старался. И приплыл: «Не звонит, а звонит». Чем он лучше Эммы? Она не знала значения слова «холокост», а он был тем, кто открыто над этим смеялся. Не был равнодушен, учтив, безразличен или доброжелателен. Он – как она. Только с мозгами. Вопрос только, почему и правда Гриша решил, что никто ему не ровня?

В неожиданном откровении гардеробной Громов осознал, что на всех смотрит свысока. Ладно, святая троица. Даже на новых друзей.

Умную, интересную Веронику проверяет на принадлежность к московским фифам, удивляется тому, что Андреев читал «Парфюмера». К лучшему другу относится снисходительно! И почему? Даже с милой Лизой ведет себя оценочно. Будто он в праве решать, что ее книжный вкус, или любой другой, хорош.

Потому что доверие уже заканчивалось в его жизни болью. Поэтому Гриша решил, что на одной волне ни с кем не будет. Плавать ниже не позволяло эго. Забравшись выше, он понял, что это был псевдо-олимп. И указала ему на это Эмма Купер.

Сука.

– Мне это даст дорогу в жизнь после школы, – слабое оправдание упало между ними на мраморный пол, – а тебе что?